- нараспев произнес Уайтвуд.
Светящийся красный туман медленно сгущался. Мой. Это слово стучало в мозгу Венеции. Она слышала, как бьется ее собственное сердце.
Сердце только наполовину Человеческое.
- Я одна из них...
- Да. Ты была единственной, кто родился совершенным.
Мозг Венеции был перегружен.
- Вот почему ты так ценна для стражей Ада. Твоя христианская вера и добровольное целомудрие победили твое генетическое наследие.
Наследие зла, подумала она.
- И моя настоящая мать... висит там...?
- Нет, - сказал Уайтвуд.
Глаза Венеции расцвели.
Голос Уайтвуда звучал разбито, и он умолял самым тайным шепотом:
- Все это было предвидено, дорогая девочка. Не забывай делать то, что тебе велено.
Теперь Венеция не могла ничего понять... когда другой голос – женский – начал говорить в подземелье.
- Sextus rhytzum despiritae devorare...
Уайтвуд со стоном рухнул на землю, заскрежетал зубами, словно сопротивляясь порыву, и завыл...
Господи, подумала Венеция.
Уайтвуд начал есть мясо с собственных рук. Кровь размазалась по его лицу, когда жуткие звуки ударили по своду.
Перед алым светом стояла закутанная в плащ фигура, которую Венеция уже видела в приорате.
Не призрак Тессорио, поняла она теперь.
Плащ упал, открыв мать Венеции.
Она стояла обнаженная, раскинув руки, словно в ликовании. Пот блестел на ее крепких грудях, а чуть выше лобка виднелась Инволюция.
- Мое дорогое, милое дитя, - раздался ее голос. На ее лице была восторженная улыбка.
- Но... все ангелы убили друг друга, - запинаясь, пробормотала Венеция.
- Да, все, кроме меня – я была последней. Они думали, что смогут искупить свою вину перед Богом, но я решила искупить свою вину перед Эосфором.
Глаза Венеции метнулись к массе повешенных трупов. Только тогда она заметила числовой факт: их было всего пять, а не шесть.
- Но... мой отец...
- Твой отец был Демоном по имени Койтазавр, - сказала Максин Барлоу. - Человек, которого ты считала своим отцом, был просто дураком, которого я обманула с помощью Заклинаний Одержимости. Я попросила Люцифера помочь ему разбогатеть на его дурацких компьютерных чипах, и эти деньги позволили нам с легкостью вырастить тебя. Он делал все, что я ему говорила, никогда не видел того, что я не хотела, чтобы он видел. Я воспитывала его ради денег и секса – вот и все. - Максин, казалось, возбуждалась, просто говоря об этом. - Кстати, прошлой ночью я сожгла его заживо. А что касается моих крыльев? - Мать повернулась, чтобы показать свою голую спину... и два обрубка на лопатках. - Я их отрезала.
- Значит, это ты все это время бродила по дому, - заключила Венеция.
- Помогая тебе подготовиться к этой нечестивейшей из ночей.
Венеция упала на колени.
- Но почему я?
- Потому что ты была единственным совершенным ребенком, как и было предсказано.
В глазах Венеции блеснули слезы.
- Но зачем я понадобилась Аду? Я христианка.
- По собственной воле, да, дорогая, - блаженно вздохнула мать. - И как только тебя снова утащат в бездну, то же самое Благочестие вернется к противоположному. Ты станешь первой настоящей женой Люцифера.
Венеция поперхнулась.
- Ты будешь развращена и разграблена, замучена и унижена, твоя добровольная девственность и вера в Бога будут отброшены ради забавы. Свободная воля твоих убеждений будет вывернута наизнанку, после чего ты столь же охотно отречешься от Бога и будешь служить Господу Несчастья.
Венеция дрожала на коленях.
Останки отца Уайтвуда корчились на полу. К этому времени он уже съел всю плоть с рук и ног и теперь копался костлявой рукой в своем животе, чтобы получить еще.
- Что ты сделала? - Ахнула Венеция.
- Простое заклинание Антропофагии, - ее мать с ликованием посмотрела вниз; отец Уайтвуд пытался впустить в рот всю свою печень. - Но в Аду, моя любимая дочь, ты будешь обладать такой силой в миллион раз сильнее.
- Почему? - воскликнула Венеция.
- Потому что после твоего разврата и добровольного отречения от Бога ты будешь послана обратно сюда через Сердцевину, чтобы родить сына Люцифера до конца времен. Это прекрасно.
Венеции хотелось сжаться в комок.
Ее мать шагнула вперед, алый свет вспыхнул на ее блестящей коже. - Ну-ну, дорогая. За это ты будешь сидеть в Аду гораздо выше меня. Ни одно существо – ни Человек, ни Демон – никогда не пользовалось такой привилегией. - Алое свечение комнаты становилось все ярче, статическая грань обострялась. - И подумай о привилегии увидеть чудо гения Люцифера, увидеть, как он голыми руками лепит время. - Глаза матери сияли, когда вокруг ее головы образовалась черная аура. - Ты сейчас увидишь, как тебя убьют...
Лицо Венеции вытянулось вперед, когда мать схватила ее за волосы.
- Смотри!
Статика усилилась. Было ли это плодом воображения Венеции, или шлакоблоки вокруг нее кровоточили?
- Инволюция заряжена! - торжествующе воскликнула мать. - Сердцевина оживает!
Венеция почувствовала что-то вроде изменения силы тяжести, когда каменная плита, казалось, наложилась на такую же плиту...
- Слава тому, кто был изгнан первым, - прошептала ее мать.
Внезапный порыв заставил Венецию взглянуть на часы, стрелки которых беспорядочно двигались вперед и назад. Дни и даты тоже менялись с каждой секундой, и когда она снова посмотрела на Сердцевину...
Висящие трупы исчезли, как и цементные гробы. Вместо этого, каждое моргание ее глаз показывало ей еще один проблеск того, что произошло за двадцать лет.
Шесть униженных ангелов содрогались на плите, все беременные, как будто вот-вот лопнут; каждый тяжелый живот содрогался, а затем рушился, когда извергались крошечные монстры; шесть ангелов стонали, без малейшего сопротивления вешаясь и вырывая сердца друг у друга из груди... все, кроме одной – матери Венеции, которая сняла с себя петлю, схватила единственного ребенка, который был совершенен, и убежала.
И последнее моргание.
Торжественные священники укладывают пятерых вопящих новорожденных в гробы и запечатывают каждую крышку одной из костей св. Игнациуса.
Сердцевина пульсировала в его свете, стоя теперь пустой. Когда Венеция посмотрела, ей показалось, что она видит сквозь него похожий каменный алтарь, в то время как зеваки смотрели назад – Демоны вне описания – но одна фигура была более отвратительной, чем остальные
Человек в папской митре, с соляным лицом.
- Пора, любовь моя, - поманила ее мать.
Венеция поднялась навстречу своей судьбе, но слова старого священника не давали ей покоя: "Не забывай делать то, что тебе велено".
Венеция застыла.
Что ей было приказано?
"А теперь, -
