- Да. Я служил в дивизионной разведке.
- С какого времени вы на фронте?
- С 41-го года.
- Кроме, разведывательной деятельности, диверсии на вашем счету были? Подрывы мостов, железнодорожных путей, складов с боеприпасами, убийство советских солдат, захват пленных?
- Да.
- Где? Сколько?
- Я все не помню.
- Приходилось ли вам допрашивать советских военнопленных в качестве переводчика?
- Да.
- Участвовали ли вы в расстреле мирных жителей, советских военнопленных?
- Нет. Этим занимаются дивизии «СС», айнзацгруппы и специальные карательные отряды. Я к этому отношения не имею.
- Являлись ли вы свидетелем расправы над советскими военнопленными и мирными гражданами?
- Да, в Белоруссии сожгли деревню на моих глазах, это было в 41-м. Я был в ужасе, но помочь ничем не мог.
Мне тяжело было отвечать на эти вопросы.
- Имеете ли вы награды?
- За ранение и рукопашный бой.
- Кто ваши родители?
- Мама полька по отцу, дед поляк, отец немец, бабушка русская, из Одессы. Уехали из России в 17-м году
- Как зовут вашу мать?
- Мария Шнайдер.
- Как зовут вашу бабушку?
- Анна.
- Фамилия?
- Новацкая.
- Ваш дед воевал на стороне белополяков?
- Нет.
- Имеете родственников в Советском Союзе?
- Возможно.
- Кого из родственников?
- Тетя. Сестра моей мамы.
- Имя?
- Татьяна.
- Фамилия?
- Не знаю.
- Поддерживали ли вы, ваша мать, отношения с тетей. Встречи, переписка?
- Нет. Это было невозможно. Я не знаю где она.
- Скажите, вы ненавидели большевиков и советскую власть, поэтому воевали на стороне Германии?
- Вы думаете, я должен был вас любить? Большевики отняли все у моего деда, все что было.
- Это имущество было нажито нечестным путем, за счет эксплуатации рабочего класса.
- Неправда, мой дед много работал, чтобы открыть свое дело!
- Вы поддерживаете Гитлера? Его идеологию?
- Нет. Я его ненавижу.
- Почему?
- Я наполовину поляк, а Гитлер напал на родную Польшу. Я не хотел идти в вермахт, меня пытали в гестапо, сказали, что я коммунист, хотя я им не был.
- Вы могли бы сдаться в плен, почему вы этого не сделали?
- Я не знал, что со мной будет. Поймите! Нам внушали, что русские ужасно обращаются с пленными, не кормят, содержат в ужасных условиях, расстреливают. Я боялся! Я трус, вам этого достаточно?! Что теперь со мной сделают?
- Пока не знаю, мы еще установим степень вашей вины, но ничего хорошего я вам сказать не могу. Ваше досье будет передано в НКВД, им займется особый отдел, там решат вашу участь.
- Меня расстреляют?
- Не могу ничем вас обрадовать, возможно и так. Вы преступник! Сейчас вы не в том состоянии, но после того как поправитесь, мы за вами приедем.
Этот прогноз меня убил. Я понял, что мне не придется ждать ничего хорошего, что бы не произошло, но участь моя будет печальной.
Капитан разговаривал с доктором.
- Вы доктор, как я понимаю товарищ майор? Можно с вами поговорить, задать вам пару вопросов?
- Да, конечно.
- Сколько времени понадобиться на то чтобы пленный поправился, так чтобы его можно было забрать?
- Он у нас уже неделю, дней семь… Дня через три снимем швы. Думаю недели две, он поправится, если не будет никаких осложнений.
- А ситуация существенно не изменится? Отправлять его в госпиталь? Может оставить его пока прямо здесь, все равно не сбежит. Это возможно? Тем более всего на две недели.
- Не знаю. Хотя вообще, наверное можно почему бы и нет. Только согласуйте с комдивом.
- Разумеется! Хорошо.
После этого разговора, мне стало плохо, навалилась тоска, я впал в депрессию, не мог нормально спать, не хотелось есть, одолевали мрачные мысли. Если я раньше на что-то надеялся, то сейчас почему-то нет, я полностью осознал всю тяжесть своего положения.
- Ты есть будешь? – спросила Катя. - Я обед принесла.
Она поставила тарелку, там была каша пшенная с маслом, хлеб.
Я молчал.
- Ганс, ты меня слышишь? Чего молчишь?
Говорить мне совсем не хотелось.
- Что с тобой? Ты есть будешь или нет? Скажи же что-нибудь, наконец!
- Нет, не хочу.
- Почему?
- Оставь меня. Не трогай! Сказал, не буду.
Катя явно не понимала, до этого я не выделывался.
Услышав наш разговор, заглянул доктор.
- Что еще?
- Он есть отказывается.
- В чем дело?
Я снова молчал.
- Почему молчите? Решили объявить голодовку? Вам же хуже. Оставь его Катя, не хочет как хочет, пусть выделывается, с голоду сдохнет, так сдохнет, никто не расстроится. Захочет есть, сам попросит, куда он денется.
Тарелку поставили рядом, но я к ней не притронулся, пил только воду и чай.
- Не надо Катя его заставлять, по выделывается, перестанет.
Но когда я не притронулся к еде на следующий день, терпение доктора наверное лопнуло, видимо он сказал кому-то об этом, тем более, что меня угораздило еще и в обморок упасть. Как на грех! После того как мне сделали перевязку в процедурной и укол, я зашел в палату, разговаривал с Катей, казалось все было хорошо. Вдруг внезапно голова закружилась, и я пошатнулся. Заметив это, Катя спросила:
- Тебе что, плохо?
- Нет… все хорошо.
- Я же вижу ты бледный.
- Голова закружилась…я лягу…Сейчас, все пройдет…
Я прилег на постель, немного полежал, и кажется, отошло.
- Все, мне уже лучше. Все хорошо, - успокоил я девушку.
- Точно? Может доктора позвать?
- Не надо! Не надо!
- Ты вчера ничего не ел, я завтрак сейчас принесу… - отозвалась Катя.
- Чаю.
Катя принесла чай и тарелку каши.
- Ешь.
Чай я выпил, кашу не стал.
Когда встал с постели, видимо резко поднялся, сделал два шага и упал, потерял сознание, едва не ударился головой. Очнулся в постели. Надо мной склонился доктор.
- Очнулся? – спросил он меня.
- Что со мной?
- Что с ним? У вас обыкновенный обморок. И все из-за того, что вы ничего ни ели, со вчерашнего дня. У вас еще организм не достаточно окреп после тяжелого ранения, вы еще силы не успели восстановить, и есть отказываетесь! Нет, я больше не буду его лечить. Лечиться он не хочет! С меня хватит, сейчас доложу обо всем командиру, пусть делают с ним что хотят. Не хотите лечиться? Не надо!
- Не надо командиру! Пожалуйста! Доктор! Г-григорий Яковлевич!
- Нет, я вынужден доложить…
- Пожалуйста! Я не буду так больше.
- Вы не желаете лечиться, нарушаете режим, не слушаетесь…
- Я буду вас слушать, я буду делать все, что вы скажете, только не надо командиру, пожалуйста!
