смерть,
часто становятся самыми живыми.
В кабинет холодно и слишком тихо. Даже звук шагов по ламинату отдаётся гулко, будто клиника тоже чувствует мою пустоту внутри.
Стою у окна, вглядываясь в хмурое небо, и мысленно твержу себе: «Не думай. Не чувствуй. Просто живи». Но тело предаёт. В пальцах дрожь, в горле ком, внутри дыра величиной с Бермудский треугольник. В неё рухнули все мои чувства, надежды, воспоминания. Даже кофе в термокружке горький, как сожаление.
— Извините, — голос медсестры выводит из оцепенения. — Ваш пациент пришёл. Беркутов.
Резко поворачиваюсь. В груди странное предчувствие. Он снова здесь. Почему?
Дверь открывается, и в кабинет входит мужчина, которого невозможно не заметить.-. Широкие плечи, свободная, мощная осанка. Волосы цвета мокрого асфальта прошиты сединой, коротко подстрижены, но всё равно чуть вьются у висков. Лицо — резкое, волевое. Взгляд тёмный, цепкий, как у хищника. Только в уголках глаз — усталость, глубокая, прожитая.
— Здравствуйте, Милена Юрьевна, — он снова называет меня по имени и отчеству, и в этом звучит странная, недозволенная близость.
— Вы записаны? — пытаюсь стоить из себя строгого врача.
Он слегка усмехается:
— Нет. Просто шёл мимо. Захотел узнать, как вы.
Сажусь за стол, прикрывая дрожь в пальцах бумагами.
— Это не совсем правильно, — отчитываю пациента сухо. — Я не веду приём вне расписания.
— Я пришёл к вам ни как к врачу. Как к человеку, которому может быть нужна моя помощь.
Беркутов подходит ближе. Не навязчиво приближается, но ощущение было, будто воздух между становится вязким.
— Вы выглядите… — он запинается, подбирая слово. — Расстроенной.
Вскидываю взгляд. Хочется сказать что-то едкое, отстранённое, но язык не подчиняется, потому что это правда. Он откуда-то знает, ЧТО у меня произошло…
Специалист во мне возмущённо восстанавливает нарушенную границу:
— Простите, это не ваше дело.
— Я видел вас на той стороне, — шепчет он. — Помните?
Ну, давайте, расскажите мне ещё раз, что я хожу по грани между жизнью и смертью.
— Это был бред. Игры разума.
— А это — уже нет. У вас ведь в жизни что-то происходит? — Смотрит, не отводя глаз. — Я просто хочу знать, вы держитесь?
Во мне вдруг что-то дёргается. От его слов, от его взгляда. От присутствия.
Он не касается меня, но кожа почему-то «помнит» его руки. Что за ерунда…
Откуда эта связь между нами? Ну, допустим, он «видел» меня во время клинической смерти. А теперь он словно знает, что я вчера сломалась.
Точнее, меня сломали…
Но признаться не могу. Профессионализм не позволяет скатиться в «магическое мышление» — признак начинающегося невроза. Поэтому чётко произношу:
— Мирон Андреевич, вам нужен психиатр, а не я.
Надеюсь, мужчина обидится и уйдёт. Беркутов же, напротив, тихо спрашивает:
— А вам сейчас никто не нужен?
И в этом вопросе что-то слишком опасное. Слишком человеческое.
Не отвечаю. Не хочу и не могу. Только смотрю, как он отступает к двери.
— Если когда-нибудь захотите просто поговорить, — задерживается на пороге, — я умею слушать. В отличие от вашего мужа.
И выходит. А я остаюсь сидеть в тишине, ощущая, как громко начинает в груди биться сердце. Словно морзянкой отстукивать приказ: «Беги! Вставай и беги за ним! Ты должна его задержать!»
Глава 6
Невозможно построить будущее,
стоя среди руин и закрыв глаза на пепел.
Он приходит поздно вечером. Дождь барабанит по крыше, ветер шумит за окном, а я сижу в гостиной, обхватив чашку с остывшим чаем. Арины нет дома. У подружек, в больнице, университете — я даже не интересуюсь, где она...
Свет приглушён, но когда слышу, как поворачивается ключ в замке, сердце сжимается в дрожащий комок.
Кирилл входит, будто в чужую квартиру. Осторожно, не торопясь. Ни одного взгляда в мою сторону. Проходит мимо в спальню, открывает шкаф, начинает складывать вещи. Без суеты, без лишних объяснений.
— И где ты теперь живёшь? — спрашиваю отстранённым тоном. Голос звучит неуверенно, как у чужой женщины.
Гурьев оборачивается. Глаза усталые, потемневшие, но без злости. В них видится только глухая отрешённость.
Когда мы стали чужими людьми? Почему я не заметила, как между нами выросла стена непонимания?
— Пока в гостинице. С понедельника переезжаю. Нашёл квартиру рядом с работой.
Киваю. Слова звучат буднично, словно он уезжает в очередную командировку на симпозиум или медицинский форум.
— Кирилл, я не понимаю… — поднимаюсь и подхожу ближе. — Объясни. Почему? Что случилось с нами?
Он на секунду замирает. Затем складывает в сумку несколько рубашек, аккуратно застёгивает молнию.
— Милен, что ты хочешь от меня услышать? С нами ничего не случилось. Просто… чувства ушли. Исчезли. Как будто выветрились, — устало разжёвывает мне истину.
Не могу поверить, что Гурьев так спокоен. Неужели ему всё равно?..
— Кир, это неправда. Так не бывает. Что-то ведь толкнуло тебя на измену… Или кто-то?
Муж закрывает глаза. Лоб перечёркивают две морщины. Вижу, что ему тяжело. По-настоящему.
Гурьев с усилием втягивает воздух, поднимает сумку и просит:
— Не надо, Милена. Я не хочу делать тебе ещё больнее.
— Поздно, — шепчу помертвевшими губами. — Ты уже сделал так больно, что я не могу дышать.
Он отводит взгляд.
— Ты не простишь меня, я знаю. Поэтому… подам на развод сам.
Надо же, он уже всё решил. Один или обсудил это со своей молодой любовницей?
— Возможно, я бы попыталась понять тебя и простить, но ты не говоришь мне правды. Ни капли.
Гурьев сжимает кулаки, но не дёргается. Плечи опускаются, как будто с него сползает броня. Он становится… просто уставшим человеком.
— Милена, я виноват. И ты имеешь право на всё: на гнев, на ненависть. На то, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Я это заслужил.
Хмурится, но взгляд не отводит.
Я всхлипываю. Отворачиваюсь к стене, потому что слёзы ближе, чем хотелось бы.
Голос дрожит, но не могу молчать. Обида требует выплеснуть гнев, сделать ему больно в ответ:
— Мы были семьёй, Кирилл… Я держалась за нас, даже когда ты отдалился.
Слышу, как он подходит. Осторожно. Останавливается в шаге от меня.
— Прости, — раздаётся совсем рядом.
Это всё, что он может мне сказать.
Так мало и так… банально. Его извинения не приносят мне и толики облегчения.
Через минуту хлопает дверь, и я снова остаюсь одна в этом пустом холодном доме.
Рядом нет никого, кто мог бы согреть меня хотя бы немного…
И в эту минуту приходит понимание: я и правда стою на грани.
Одно движение ветра — и сорвусь в пустоту. Шагну в небытие. Затеряюсь среди зеркальных отражений…
Глава 7
