class="p1">
Некоторые связи рождаются не в словах, а в тишине между ними.
В этот день я заканчиваю работу позже обычного. Сеансы идут один за другим, словно люди вдруг почувствовали: моя собственная боль даёт им право говорить громче, больше, подробнее, потому что я неизбежно буду сопереживать. С кровоточащей раной в груди не могу привычно отгородиться, выстроить дистанцию.
И я окунаюсь в океан боли снова и снова, ныряю с головой, захлёбываясь чужими эмоциями и проблемами.
Выхожу из клиники, когда вечер опускается на город. Воздух свежий после дождя, влажный, пахнет умытыми листьями и какими-то приторно-сладкими цветами.
Так пахнет свобода? Одиночество? Боль?
Выскальзываю из проходной и натыкаюсь на Беркутова.
— Мирон Андреевич? — голос выдаёт удивление.
Мужчина поднимает голову от телефона и легко улыбается. Он в тёмной куртке с поднятым воротником, тени от фонаря ложатся на лицо, придавая чертам особую резкость.
По телу бегут мурашки, мне немного не по себе. Какой-то страх сковывает движения и заставляет остановиться.
Беркутом каким-то необъяснимым образом считывает моё состояние:
— Не бойтесь, Милена Юрьевна. Я просто хотел убедиться, что вы в порядке. И… если не возражаете, я вас провожу.
Господи, ну что ему от меня надо? Маньяк какой-то?!
— Это лишнее, Мирон Андреевич, я замужем, и провожатые мне не нужны, — отвечаю резче, чем планировала.
Сердце скачет в безумном танце. Не могу никак унять аритмию, дыхание сбивается, страх сжимает лапы на моём горле.
Мы боимся того, чего не знаем. А никак не могу понять, что за паранормальные способности у этого мужчины. Развитая интуиция? Какая-то высочайшая степень эмпатии? Телепатия?..
— Милена Юрьевна, я знаю, что муж… обидел вас. Не спрашивайте откуда. Просто знаю, и всё. Позвольте, я просто провожу, чтобы знать: вы нормально добрались до дома в такой поздний час.
Секунду колеблюсь, а потом киваю: не хочется выглядеть трусихой.
Мы идём молча, шаг в шаг. Чувствую Беркутова рядом. Уверенного, надёжного, большого, сильного. И странно: это не давит, а как-то незримо согревает.
Первая начинаю разговор, потому что тишина тяготит.
— Вы поздно ложитесь? Гуляете перед сном? Бессонница? — психотерапевт во мне не может без вопросов, помогающих поставить диагноз.
Беркутов смотрит в сторону, будто стыдясь чего-то. Потом нехотя признаётся:
— Вы мне снитесь каждую ночь, Милена Юрьевнаа. Как только закрываю глаза — вижу вас там, где впервые увидел. На границе. В каком-то вязком сером тумане, словно вы не знаете, в какую сторону шагнуть. Вот и я пытаюсь вас удержать от неверного шага…
Я сжимаю ремешок сумки. Руки холодеют, спина становится каменной.
— Это… вам кажется, — говорю севшим голосом.
— Я бывший военный, — усмехается. — Чечня, Сирия. Я знаю, что такое бред. Что такое шизофрения. Видел, как парни от стресса сходили с ума. То, что между нами, — это не галлюцинации. Это что-то другое. Что-то, что цепляет глубже страха. Это… какая-то связь.
Мы останавливаемся около небольшого кафе. Беркутов кивает на вывеску:
— Может, кофе?
Соглашаюсь без слов. Выбираем столик у окна, и я вспоминаю, как увидела мужа с другой. Ноги слабеют, в голову проникает красный туман, руки сжимаются в кулаки, а губы вытягиваются в тонкую линию, лишь бы не закричать от разрывающей меня боли.
— Вам нехорошо? — вглядывается в меня мужчина. — Вы побледнели.
— Да. Простите. Мне плохо. Мне так плохо, что не хочется жить… — слова бесконтрольно выскакивают из меня и падают к его ногам. Я не думала ни о чём подобном, но сказала то, что крутилось в подсознании.
Беркутов действует на меня странным образом. Как опытный супервизор на сессии с начинающим психологом.
Смотрит внимательно. Давно на меня так никто не смотрел…
— Милена, — говорит он серьёзно, — я не лезу в чужую жизнь. Но мне кажется… вы и я сейчас нужны друг другу.
Мне неуютно от этого проницательного, умного взгляда. Кажется, что Беркутов видит меня насквозь.
— Вы предлагаете… дружбу?
Мужчина улыбается.
— Нет. Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Но я верю в уважение. В заботу. В притяжение. Поэтому — нет. Я не предлагаю быть другом.
Пауза. Он откидывается на спинку стула, и его голос становится мягким:
— Разрешите мне быть рядом. Без надежд, ожиданий, условностей. Вы мне нравитесь, и меня… тянет к вам. Сильно. Я даже не могу этого объяснить…
Напряжение меня немного отпускает, потому что я вижу в глазах Беркутова древний, как сама жизнь, интерес.
Интерес мужчины к женщине. Желание. Пока сдерживаемое, контролируемое, но довольно сильное. Всполохи страсти и потребности в любви, ласке, нежности.
Мне так понятны эти вещи. Я ведь тоже всей душой хочу тепла. Признания собственной красоты и уникальности. Чтобы во мне увидели женщину, а не работника, специалиста, партнёра, жену…
И он меня ВИДИТ…
Глава 8
Разочарование — это когда любовь натыкается на равнодушие.
Мы с Ариной почти не разговариваем. День проходит за днём, живём с дочерью под одной крышей, но ведём себя как чужие.
Ругаю себя, стыжу: «Милена, ты психотерапевт, профессионал, что ты делаешь? Неужели не можешь проработать этот блог? У вас обоих травма останется на годы и жить с таким грузом будет очень тяжело…»
Но эти увещевания не имеют силы.
Кручу в голове диалоги вечером перед сном. Намереваюсь утром поговорить с дочерью Но приходит рассвет, выхожу на кухню, готовлю завтрак и понимаю: не могу. Не сейчас. Вечером. А может, завтра.
Обида сидит в сердце противной занозой, и я пока не знаю, как её вытащить. Один взгляд на Арину, и перед глазами встаёт сцена из кафе: муж целует её подругу. А дочь знает и молчит…
Атмосфера в доме вязкая, как старый прогорклый сироп. Липкая, от невысказанных слов.
И я решаю больше не насиловать себя. Убеждаю, что дочь должна первая подойти и начать разговор. Всё-таки она виновата, она сделала мне больно, значит, ей и просить прощения.
Каждый день жду, что Арина обнимет, заплачет, всё объяснит. Но этого не происходит. Дочь всё глубже уходила в себя, а я с головой погружаюсь в работу. Сейчас для меня это единственный способ убежать от разрушительной реальности.
И приходит утро, которое ещё больше приносит мне боли. Я режу яблоко, чтобы приготовить смузи, когда Арина входит на кухню. Берёт чашку, наливает кофе. Несколько секунд стоит, глядя в окно, а потом сообщает:
— Мам… Я переезжаю к папе.
У меня из рук падает нож и с громким звуком приземляется на пол, выложенный плиткой.
— Что? — переспрашиваю, не веря ушам.
Арина поворачивается. Лицо бледное, чужое, но глаза светятся решимостью.
— Я
