воли отворачиваюсь и смотрю только вперёд, потому что если посмотрю ещё раз, если ещё раз встречусь с ним взглядом, не знаю, что сделаю. Ворота уже видны вдалеке. Я вижу, как они начинают медленно открываться, чтобы пустить меня внутрь.
Только меня.
Не его.
Выжимаю из байка всё до последнего и несусь к этим воротам так, словно за ними вся моя жизнь. Потому что так и есть. Там Кай. Там его жизнь.
Ворота пропускают меня и начинают закрываться за спиной.
Его машина тормозит перед ними. Я останавливаюсь для проверки. Не оборачиваюсь. Не позволяю себе. Но я слышу, как он кричит, и его голос заставляет меня сорвать шлем и бросить его к черту. Звук закрывающихся за спиной ворот становится спусковым крючком и меня начинают душить рыдания.
Глава 10. Клычки
За плечи меня перехватывают сильные руки и прижимают к груди. Из-за пелены слез даже не сразу удается понять кто передо мной.
— Тише. Не плачь.
Утыкаюсь в грудь брата и не могу остановить рыдания. Меня душит боль, и я даже не пытаюсь с ней бороться. Понимаю, что это бесполезно. Просто хватаюсь за футболку на его груди так сильно что ногтями ткань прорываю. Дышу. Но каждый вдох легкие режет, словно я не воздух вдыхаю, а ядовитый газ. Пары кислоты.
Аргон садится на байк сзади, перехватывает управление на себя, и мы едем до дома молча. Нас никто не останавливает, ночью тут совсем тихо. Охрана словно в ожидании нашего прибытия открывает ворота заранее. Небо окрашивают первые брызги рассвета. Такие же красные, как мои глаза сейчас.
— Ты… — Аргон оглядывает меня внимательно, помогая слезть с байка, ведь сил у меня нет. Меня морозит и трясет от нервного напряжения. — Пахнешь им. Между вами что-то…
— Нет, — обрываю, прикусив губу до боли.
Он не продолжает. Но я чувствую, как он смотрит мне в спину, пока я иду к дверям дома, и этот взгляд тяжёлый. Полный неверия, ведь запах говорит все понятнее слов. Мы были на грани, но не перешли черту. Я не хочу рассказывать это никому ведь это значит, что кадры как он ласкает меня и целует встанут в голове более отчетливо.
Замечаю свет в окне своей комнаты. Не жду брата, захожу и сразу иду к Каю, но его комната пустая. Кроватка не тронута. Паника накрывает на секунду. Острая, ледяная, но отпускает так же быстро, когда я заглядываю в свою комнату и вижу его. Он развалился посреди кровати в обнимку с моей подушкой. Такой беззаботный и расслабленный. Он скучал так сильно, что пришел спать в мою комнату. Сердце тихо и больно сжимается в груди от одного этого вида. Он даже не взял игрушку, с которой никогда не расстается во время сна.
Подхожу и сажусь рядом, стараясь не потревожить. Но стоит мне только опуститься на край кровати, как его глаза открываются. И я замираю.
Потому что они странные.
Серого нет. Они почти чёрные, и он смотрит ими не по-сонному, а с интересом, с осознанностью, которой у четырёхлетнего ребёнка не должно быть после пробуждения. Он садится, подползает ко мне, принюхивается, и это движение такое взрослое и инстинктивное, что у меня по спине проходит что-то холодное. Потом обнимает меня за шею и утыкается в неё носом.
— Мама… ты плиехала. А чем так пахнет?
От вопроса у меня сердце сжимается.
— Плохо пахнет? — обнимаю его, глажу по спине. — Хочешь, я схожу помоюсь…
— Нет! — вцепляется крепче, возмущённо сопя. — Мне нлавится. Не нузно мыться.
Прижимаю его к себе плотнее, зарываюсь лицом в волосы и закрываю глаза. Он чувствует запах отца. Тянется к нему, не зная, что это он. Просто чувствует что-то родное в этом запахе, что-то тёплое, своё, и тянется инстинктивно. Кровь и инстинкт не обманешь.
Сегодняшний день вывернул всё наизнанку и перекрутил так, что я не знаю, как смотреть на всё это теперь. Но после этой его реакции что-то внутри меня тихо и неудобно признаёт то, что я гнала от себя всё это время. Возможно, я не была права, когда решала всё в одиночку. Возможно, стоит рассказать Каину. Разрешить им видеться. Но гарантий, что он не заберёт Кая, не было тогда. Нет их и сейчас.
Пока приводят сонного врача и готовят оборудование для переливания крови, я успеваю быстро переодеться. Захожу в ванную, смотрю на своё отражение и вздрагиваю.
Растрёпанная.
Глаза до сих пор горят. На губах несколько ранок, и я не могу с полной уверенностью сказать, что это я их прокусила сама, а не Каин.
А шея… Шея цветёт. Укусы и яркие алые пятна покрывают все открытые участки, а на месте, где стоит метка, две царапины от его клыков. Господи. Мы оба потеряли себя и сошли с ума в тот момент. Что мы творили? Что я позволяла ему делать.
Умываюсь холодной водой до тех пор, пока кожа на щеках не начинает гореть, и возвращаюсь.
— Мама, ты же будешь со мной?
Кай уже переодет в майку и шорты, сидит на кровати и смотрит на меня серьёзно, как умеет только он. Врач и Мирей стоят в комнате, расставлено несколько приборов и капельниц. На меня не смотрят и я благодарна им за тактичность.
Подхватываю Кая на руки, укладываюсь с ним рядом на кровать, пока ему ставят капельницу. Он даже не морщится. Просто смотрит. Привык. А меня от этого спокойствия разрывает так, что приходится сжать зубы, чтобы не показать ему этого. Потому что боль — это не то, к чему дети должны привыкать. Не в четыре года. Не в десять. Никогда.
Врач, зафиксировав показания приборов, говорит тихо:
— Это займёт пару часов, и лучше бы ему поспать. Не хочу вас ни к чему принуждать, но настоятельно рекомендую попробовать выпустить феромоны. Сами знаете, как благотворно они влияют на детей.
Киваю. Глажу Кая по голове, и он лежит на мне, дышит в шею, и постепенно его дыхание выравнивается. Становится медленным и тяжёлым. Он расслабляется, растекается по мне, ведь залез сверху. Но я совершенно не против если ему хоть немного будет легче от этого, чувствую, как его пальцы разжимаются на моей футболке.
Раньше так не было. При переливании и фильтрациях он всегда нервничал, ёрзал, не мог найти себе места, и это изматывало нас обоих. А сейчас просто спит. Как будто наконец-то что-то нашлось, что держит его спокойным.
Мирей заходит, и я
