подумаешь, поцеловать Грибу. Как Василису соблазнять так Иван первым на уши моей сестрице приседал.
Так что я в этом невинном поцелуе даже некую расплату видела.
– Где хоть уста у тебя? – убитым голосом спросил он. – Я не вижу.
– Да тут, под шляпкой, – страстно прошептала Гриба. – Возьми меня на ручки. Вот, не боись! Чмак!
Над полянкой пронесся смачный звук, будто кто-то присосавшуюся пиявку от себя оторвал.
Дальше царевич плевался, а Гриба смеялась как полоумная. Ей развлечение точно доставляло удовольствие.
– Слабы царевичи пошли, – наконец оторжавшись постановила она, и принялась выбирать следующую жертву. Взгляд ее остановился на Финисте. – Правда или действие? Только ты с умом выбирай, а то у меня еще ножка не целована…
Судя по округлившимся глазам Ясна Сокола выбор был очевиден.
– Правда, конечно!
Глаза Грибы хищно сузились, она словно ждала этого ответа.
– Мы с колобком хоть и в котомке едем, но все слышим. Так вот меня разбирает любопытство, а что там у тебя с Марьюшкой произошло? Поведай-ка нам эту историю. Почему такой богатырь, как ты, Финист, от девицы бегает?
При упоминании имени Марьюшки, у Сокола даже челюсти свело. Это было видно по лицу, которое стало мертвецки бледным.
– Действие! Давай, действие! – затараторил он. – Где там твоя ножка?! – Ага, счас! – Гриба запрыгала подальше от него в сторону царевица. – Все, я теперь вся царевича Ивана, от губ до последней споры. Так шо лапы прочь от моей ножки. Сам правду выбрал! Поздно отступать!
Финист как-то виновато посмотрел почему-то на меня. Видимо в моем лице он видел всю укоризну от женского рода на земле за свои поступки.
– Она права, – произнесла я. – Сам выбрал говорить правду, вот и рассказывай.
Тяжко и скорбно вздохнул витязь.
– Давно это было. Молод был, глуп. Вот бывало вернешься с похода, от девиц отбою нет.. Вскружил мне успех голову. Да и лихой я был, удалой. Бывало обернешься соколиком, и летаешь в окошко, то к одной, то к другой. Да девицы и не прочь-то были. Пока я в одну не влюбился. В дочь царскую.
– Марьюшку? – зачем-то уточнил Елисей, он явно был в курсе некоторых слухов про Финиста.
Тот поморщился, и отмахнулся.
– Да нет же. Она-то тут причем. Дочь царскую Забавой звали. Три дня и три ночи соколиком я к ней в покои летал. Любовь у нас была! Руки ее у батюшки царя просить хотел, а как пошел на четвертый день свататься, так мне отворот поворот дали. Сказали, куда я дурень лезу. Где я безродный, без денег – а где Забава. Так и она сама, посмеялась, выбрала принца заморского и вышла за него замуж. И поминай как звали.
– Поелозила и бросила, повезло, – смахнул несуществующую слезинку Иван-царевич. – Так, а Марьюшка-то где?
– Цыц, – рыкнула я не него, понимая, что Финисту и так нелегко душу наизнанку выворачиваться.
– Ну и кинулись меня другие девицы утешать, топил я любовь свою к Забаве в вине, на объятиях чужих. То у вдовушки какой приживусь, то у жены купеческой. То там, то сям!
– Подлец какой! – воскликнула Гриба. – Альфонсина, проклятая! А потом значит, Марьюшку обидел?
– Да нет же… – Финист уже начал злиться. – Надоело мне по бабам да по нелюбимым бродить. Удобно конечно, везде обогреют, приголубят, баню истопят, накормят, поцелуют. Денег даже дадут. Но душа то любви просила, да еще и перья выпадать сокольи стали. От тоски!
– От венерической? – уточнила я, подозревая, что перестал оборачиваться Финист в сокола не от грусти душевной, а от другого вида облысения.
Мой вопрос он то ли проигнорировал, то ли не услышал.
– И сказал я тогда, что не достанусь больше ни одной женщине, до тех пор, пока, та кому я действительно нужен трое башмаков железных износит, трое посохов железных изломает, трое колпаков железных порвет. Сразу вдовушкам я стал не интересен. И сделался я странствующим богатырем, пока не узнал, что Марьюшка, девица одна из царства Кощеева, уже вторую пару башмаков изнашивает. Железных.
– Так это же хорошо! – воодушевился Елисей. – Значит, ты ей нужен! Разве не этого хотел!
– Имя у Марьюшки Моревна, дочь навьего царя Мора, – мрачно выдал Финист. – И это в те давние годы она была просто Марьюшкой. А сейчас уже третий десяток разменяла, да веса пудов десять наела. Когда ей один посох оставался, я слышал у нее на меня большие планы были. В царство свое подземное забрать, да своим мужем сделать. А я помирать не хочу, жить еще охота… Вот и скрываюсь.
Повисло долгое молчание.
– Стало быть слово ты своё не держишь, – задумчиво почесывая подбородок, спросил Вихрь. – Выходит девушка старалась, а ты сбегаешь.
Гримаса скорби отразилась на лице Финиста.
– А я про последние башмаки и посох не знаю. Может, носит еще. Или другого повстречала и про меня забыла. А пока я ничего про это знать не знаю, ведать не ведаю, то и уговор не в силе.
– Это ему мой батюшка подсказал, – вставила свое слово я. – Когда убежище предложил. Но с одним условием, если Марьюшка Финиста все же у нас найдет и башмаки, колпаки, посохи предъявит, то мы Сокола держать не станем. Слово есть слово.
Гриба хищно потерла ручонками.
– Что ж, – она обвела взглядом оставшихся, и мне становилось не по себе. – Кто следующий? Может, дама?
Она покосилась на меня, и я уже была готова мужественно согласится, но меня прервали.
– Давай, я, – кинул вызов грибе Вихрь. – Только сама выбирай. Правду или действие! Мне бояться нечего.
Гриба повернулась к егерю, смерила того взглядом.
– Простой ты как три палки. – буркнула она, поморщившись. – Я тебя на полянке иногда видела, так все грибы при твоем появлении замолкали.
– Доковырятся не до чего было? – сощурился Вихрь, явно насмехаясь.
Гриба вяло махнула юбками.
– Скучный ты. Брать с тебя нечего. А впрочем… – в глазах ее мелькнул интерес, словно ее грибную натуру озарила гениальнейшая идея. – Действие! Действие! Знаю, что тебе делать!
– И? – хмуро выдал егерь, похоже воодушевление Грибы его не порадовало.
– Раздевайся, – припечатала она. – И танцуй, Соблазнительно!
– Что-что?– глаза Вихря взлетели
