багрового синяка на щеке матери, который уже начал заживать и пожелтел по краям. – Ты говорила мне, ты сказала, что надо быть настороже, когда я выхожу из дома, а я… я не смогла, так получилось. Мне так жаль, это я виновата, это я во всем виновата. Он снова изобьет тебя.
«Проклятье. Он должен избить меня вместо нее. Меня, а не ее».
– Нет. Послушай, – произнесла Андромеда, пододвигаясь ближе, обнимая тонкой рукой плечи дочери в попытке согреть своим телом ледяные пальцы Ахейи. – Ты ни в чем не виновата.
– Но он… он снова побьет тебя, и все из-за меня! – воскликнула Ахейя. Слезы капали на ее белое хлопчатобумажное платье. – Я вспоминала наш разговор, то, о чем мы говорили прошлой ночью, и он… он услышал.
– Взгляни на меня, пашди. – Андромеда приподняла подбородок Ахейи, вытерла слезы с ее ресниц. – Это… – Она взяла руку дочери и провела ее пальцами по своей щеке. – Это чепуха. Это я могу легко вытерпеть.
Ахейя отвела взгляд, чувствуя, как бьется какая-то жилка на изуродованной щеке. Словно само сердце Андромеды стучало у нее под пальцами.
– Но это… – продолжала мать, выпустив руку Ахейи и прикасаясь к ее лицу. – Я не могу вынести этот взгляд. Будь сильной ради меня. Это временно, ты же понимаешь? Все это временно.
Ахейя резко повернула голову и посмотрела на мать.
– Ничего подобного. Это наша жизнь.
– Андромеда! – Голос Офиона был хорошо слышен из коридора, потому что дверь комнаты Ахейи была сломана.
– Прячься, – быстро приказала мать, поднимаясь с кровати, но Ахейя уцепилась за ее рукав. Ее охватила паника, сердце чуть не остановилось.
– Нет! – вскрикнула она, расширенными от страха глазами глядя на мать.
– Ахейя, – едва слышно прошипела Андромеда, отрывая от своего локтя пальцы Ахейи. Она силой подняла дочь на ноги и толкнула ее к платяному шкафу с раззолоченными дверцами. – И сиди тихо, что бы ни услышала. Ты меня поняла?
Ахейя покачала головой. Ей трудно было дышать, пряди волос прилипли к влажной от пота шее.
– Нет. Нет. Мама, пожалуйста, не ходи к нему.
Ахейя вцепилась в дверцу шкафа, но мать оттолкнула ее; ей пришлось применить силу, и от напряжения она закашлялась. Ахейя споткнулась, выпустила ручку двери и повалилась на ворох белых платьев, которыми был забит шкаф. Зазвенели металлические вешалки.
– Прячься. Я приду за тобой, когда все кончится.
– Нет. – Ахейя хотела выбраться из шкафа, но Андромеда уже захлопнула дверь.
Нет.
Нет.
Нет.
Она нащупала золотую ручку, попыталась повернуть ее, но та не поддавалась, острый край больно врезался в ладонь.
– Прекрати. Ахейя, прекрати, – послышалось снаружи сдавленное шипение.
– Ты не должна решать за меня, – рыдала она. – Я не могу допустить, чтобы тебя покарали за то, что я сделала, прошу тебя.
«За то, что я подумала».
– Все будет хорошо. – Голос Андромеды дрогнул. – Только не вини себя ни в чем.
Ледяной кокон сковал Ахейю, и она непроизвольно стискивала ручку, будучи не в состоянии пошевелиться, пока не почувствовала, что золотые листья разрезали ей кожу.
– Нет, нет, нет, нет, – повторяла она без конца, тщетно пытаясь заставить себя повернуть ручку, выйти из шкафа. – Мама.
Она услышала с другой стороны двери какое-то царапанье, потом деревянная доска задрожала, раздался глухой удар.
– Мама, не надо. Пожалуйста, выпусти меня! – закричала Ахейя. У нее охрип голос, и она даже не знала, услышала ли ее Андромеда.
– Выпущу. Я выпущу тебя, пашди.
– Андромеда.
Голос Офиона звучал приглушенно, но этот звук пронзил Ахейю, словно удар ледяного копья, и где-то в животе возникла свинцовая тяжесть.
– Уже иду! – крикнула Андромеда, потом добавила, немного тише: – Это совсем ненадолго, дорогая моя.
Ахейя яростно мотала головой, пыталась усилием воли заставить руки двигаться; дверь гремела, но не поддавалась.
Потом она услышала удаляющиеся шаги, стук каблуков по мраморному полу, скрип двери.
Ахейя прикусила губу так сильно, что выступила кровь; в полной темноте она видела перед собой лицо матери, покрытое жуткими синяками. В ее жизни было так много синяков, так много переломов, так много крови.
Нет.
Нет.
Нет.
– Это я виновата. Это я виновата. Это я виновата.
Ахейя не могла ничего предпринять. Оставалось только стоять в шкафу, и она застыла неподвижно, словно ледяная статуя; сердце билось где-то в глотке, и его стук был единственным звуком в полной тишине… до того момента, пока она не услышала крики. Знакомые крики. Она уже не раз слышала их.
– Нет!
Ахейя села на кровати, обливаясь потом и дрожа от ужаса, и очутилась лицом к лицу с Люком, который стоял у изголовья, нахмурив лоб.
– Расслабься, принцесса, у меня нет склонности к некрофилии, – фыркнул он с недовольным видом, как будто она оскорбила его, и бросил ей какой-то кусок белой ткани.
Она рассмотрела тряпку, которая резко контрастировала с черными простынями.
– Пошли, – сказал он, пожимая плечами.
– Куда? – спросила Ахейя, постепенно приходя в себя. Кровь шумела в ушах.
Оказывается, ее лицо было залито слезами.
Вместо ответа Люк принялся расстегивать и застегивать маленькую пряжку на кожаном ремне, который удерживал на перевязи один из его черных кинжалов.
Ахейя не без труда подавила желание протянуть руку, схватить этот красивый кинжал и вонзить оборотню в плечо.
– Я вполне в состоянии одеться без посторонней помощи, – резко произнесла она, глядя на то, как Люк вытаскивает кинжал из футляра и играет с клинком.
Он проделывал это механически, бессознательно, словно это было самой естественной в мире вещью.
– Да, но ведь так будет неинтересно. – И он нагло оскалил зубы.
Эта ухмылочка раздражала, однако оборотень почему-то не казался Ахейе агрессивным.
Она нарочито шумно выдохнула через нос, ничего не ответила. Молчание затягивалось.
– Ладно, только давай по-быстрому. Я, блин, есть хочу. Ты дрыхла целый день, а я сегодня еще не обедал. – Люк в последний раз взглянул на нее, сощурив глаза, потом пересек спальню, вышел и закрыл за собой дверь.
– Шкота, – пробурчала Ахейя ему вслед – наверное, уже в двадцатый раз после того, как пересекла границу темного царства.
Против ожиданий, нефилимы не обращали внимания на оскорбление, а может быть, просто притворялись, что не понимают; но всякий раз, когда Ахейя его произносила, ей казалось, что к ее воображаемым доспехам добавляется еще одна пластина.
Она взяла себя в руки – точнее, попыталась – и отбросила в сторону шелковую простыню, которая вчера ночью облепила ее взмокшее тело.
«Твою мать, твою мать, чтоб ты провалился». Ахейя сжала голову руками. Босые ноги коснулись холодного, шероховатого пола. Она совершила непростительную глупость. Ей до сих пор казалось, что она чувствует руку Ариока у себя на горле, она еще слышала грязные слова, которые он нашептывал ей на ухо, ощущала кожей его горячее дыхание. Она сдалась практически не сопротивляясь, и ради чего? Ради того, чтобы испытать оргазм у него на глазах?
– Какого хрена ты творишь? – выругалась Ахейя, встала с постели и, сжимая в руке белую тряпку, направилась к окну. Ее шатало.
Выглянув
