всё ещё пляшут смешинки.
— Ты беспокоился обо мне. Прямо там. Несмотря на то, что ты убил меня, ненавидишь меня и презираешь само моё существование. Когда твой друг превратился в собаку…
— Адскую гончую.
— Ты… ты волновался.
На этот раз в её голосе нет ни капли юмора, только грустное, растерянное недоверие.
— Не думай, что я волнуюсь из-за тебя, мёртвая девочка. Если бы этот зверь разорвал тебя на части, это лишь усложнило бы мне жизнь. Мне на тебя плевать.
Её плечи напрягаются. — Нет?
Я стискиваю зубы.
— Нет.
Её сердитый взгляд опускается, а уголки губ кривятся в неодобрительной гримасе.
— Твой член говорит об обратном.
Каждая клеточка моей души хочет, чтобы я надавил на неё ещё сильнее, оттащил в другой конец поместья, подальше от возможного появления Тони, и поставил её на колени. От мысли о том, что она лежит подо мной, ждёт, жаждет и умоляет меня войти в неё, мой член становится только твёрже. Я знаю, как она пахнет, и почти чувствую этот запах на своём языке. Я мог бы трахнуть её ртом, довести до оргазма и остановиться. Я мог бы продолжать этот процесс до конца наших дней.
Судя по тому, как вздымается и опускается её грудь, и по доносящемуся до меня запаху, я думаю, она бы позволила мне это сделать.
Вместо этого я отступаю от неё, отвожу взгляд и направляюсь прямиком в свою комнату.
Глава 13
Сэйбл
Я мертва.
Я это знаю. Я это понимаю. Но до сих пор я не осознавала этого в полной мере, и, думаю, пришло время что-то сделать с моим телом. Оно просто лежит в комнате Эллы, и на белой простыне собирается пыль.
Я не знаю точно, что именно заставило меня смириться со своей участью: неудачная попытка призыва две ночи назад, течение времени или одинокий паук, которого я обнаружила сегодня утром на своей смертной груди.
Бабушка говорила, что пауки всё видят. Они запоминают поведение людей, приспосабливаются для собственной безопасности и выживания. Они прячутся, а потом приходят, когда нас нет.
Я разлагаюсь и гнию и никогда не вернусь из мёртвых. Меня больше нет. И пришло время найти себе достойное применение.
У нашей ах-ма, моей бабушки по материнской линии, случился бы второй сердечный приступ, если бы она узнала о моей нынешней ситуации. Она бы, наверное, сказала, что мне нужно было молиться Богу, пока я была жива, или что ещё не поздно покаяться.
Не могу сказать, что она не предупреждала меня, что я попаду в ад из-за отсутствия благочестивых поступков: молитвы перед едой, посещения мессы каждые выходные, причастия и участия в жизни общины и всего такого.
Она пыталась изменить меня каждый раз, когда мы с Эллой навещали её и а-гонга в Сингапуре, и всегда заставляла нас с мамой обещать, что мы будем ближе к Богу, когда будем возвращаться домой.
Думаю, вот что я получила за нарушение этого обещания.
Бабушка была не согласна со всем, что говорила моя мама.
Мама нашего отца не была религиозной, но она была духовной. Кроме моей сестры, она единственная в моей семье, кого кремировали.
Она постоянно говорила нам, что худшее, что мы можем сделать, — это закончить своё существование в гробу. Мы созданы из земли и должны вернуться в землю, а не быть замурованными в камне, чтобы нас выставляли напоказ ради развлечения.
Никто не согласился с её требованием выкопать яму на заднем дворе, завернуть тело в какую-нибудь тряпку и бросить его туда. Поэтому мы решили развеять её прах над лесом, окружающим поместье. Это сделала Элла. Я бы ни за что не согласилась. Их связывали особые отношения.
Я всё равно любила бабушку — она была для меня единственной настоящей матерью. Конечно, она всегда кричала на меня за то, что я забываю, не слушаю или огрызаюсь, но потом всегда давала мне одно печенье из банки. Она всегда говорила, что это не награда, а напоминание о том, что в конце концов мы всё ещё семья и никогда не отвернёмся друг от друга.
В детстве эти слова разрывали мне сердце. Потому что как бабушка могла так думать, если женщина, которая меня родила, требовала, чтобы я ела в другой комнате. Потом я прибегала обратно и видела, как бабушка и Элла занимаются садоводством, улыбаются и смеются, показывая друг другу разные растения, которые выросли, пока я была заперта в своей комнате.
У нас с бабушкой никогда не было ничего общего. Я всегда отчаянно хотела найти что-то, что заставило бы нас улыбаться и смеяться, как она смеялась с моей сестрой. Я упустила свой шанс найти это, но у меня наконец-то будет что-то, что будет ей близко. Я буду лежать в яме, покрытая тряпьём.
Я смотрю на свои молочно-белые невидящие глаза и на рот, застывший в вечном крике. Моя кожа стала зеленоватой, с коричневыми оттенками, и округлилась от вздутия.
Все всегда говорили мне, что у меня мамины глаза. Я всегда с этим не соглашалась, до сегодняшнего дня. Теперь я это вижу. Это там, в пустоте, в этом зияющем ничто. Полагаю, я дочь своей матери, озлобленная и лживая. Я рада, что Элла не похожа на неё.
Сделав глубокий вдох через рот, я опускаю белую ткань обратно на лицо и не спеша заворачиваю простыню вокруг своего тела, пока не оказываюсь спеленатой, как младенец. Когда ткань ускользает из моих рук, я чувствую только разочарование. Но что я чувствую, когда не могу прикоснуться к собственному телу? Меня пробирает дрожь, когда я смотрю вниз на единственное реальное доказательство своего существования. Я пришла в этот мир с определённой целью, а ушла никем. Все знали, что так будет, но всё равно больно. Никто по мне не будет скучать. Это не чувство и не предвзятое мнение. Это факт. Никто не будет скучать по мне, когда меня не станет.
Никто, кроме меня, не будет оплакивать мою смерть.
Мама и папа не будут.
Меган могла бы, но, по правде говоря, мы с ней обе знаем, что я умерла в ту ночь, когда умерла Элла. Это было неизбежно. Я бы никогда не предприняла никаких шагов, чтобы положить этому конец, но я бы не стала мешать природе идти своим чередом.
Я сжимаю челюсти и мысленно начинаю обратный отсчёт от десяти, чтобы дать себе то, что мне нужно, чтобы продолжать идти вперёд. Я даже не могу произнести слова
