Его руки скользнули по моим плечам, будто проверяя: здесь ли я, не исчезла ли во сне.
Я отвечала так же отчаянно. Потому что знала: завтра не обещано. Это мог быть наш последний раз.
Он поднял меня на руки легко, словно я весила меньше пера, и усадил на колени. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая терпкий горьковатый запах. Мир за пределами этой близости перестал существовать.
Когда его губы коснулись ключицы, я зажмурилась, позволяя телу забыть всё, кроме этого жара. В его прикосновениях не было холодной расчётливости — только жадность, смешанная со страхом потерять. Я впитывала каждое мгновение, чтобы унести с собой, если завтра придёт конец.
Его губы вновь нашли мои, и время оборвалось. Все несказанные слова растворились в этом поцелуе. Он целовал так, будто хотел выжечь память обо мне в каждом нерве.
Я чувствовала, как он дрожит — не от желания, а от страха. Его движения были резкими, но за каждой резкостью скрывалось отчаяние: удержать, не отпустить, оставить рядом.
Одежда исчезала между нами почти незаметно, как ненужная преграда. Его ладони были горячими, уверенными, и в их силе я находила спасение от собственных мыслей. Я тянулась к нему, будто он был воздухом, которого мне не хватало.
Мы сливались так, словно только этим могли доказать, что живы. Его поцелуи и прикосновения обжигали, но в этой боли было освобождение. Я слышала его дыхание — тяжёлое, рваное — и своё, сбивчивое, будто мы оба бежали от судьбы и нашли приют только друг в друге.
Когда он накрыл меня собой, мир исчез окончательно. Остались только его руки, глухой шёпот моего имени и огонь, в котором сгорели все сомнения.
И я позволила себе забыть о завтрашнем дне. Пусть этой ночью он принадлежал мне, а я — ему. Мы будто украли у судьбы немного времени, и в этом слиянии были едины.
ГЛАВА 17
Закутанная с ног до головы, я ступала по каменным плитам двора, стараясь не выдать дрожь, что то и дело пробегала по телу. Рядом двигались ещё женщины — молчаливые, одинаково укутанные, словно безликая процессия теней. Никто не произносил ни слова: шелест ткани и гул шагов были единственным звуком, разрезающим вязкую тишину.
Воздух снаружи обжигал холодом и свободой. Я не видела неба сквозь плотную вуаль, но чувствовала, как оно давит, как будто впервые за долгие дни на меня упал настоящий, открытый мир.
У ворот стояли кареты — тёмные, закрытые, украшенные гербовыми печатями, но без роскоши. Всего лишь транспорт, будто для обычного переезда наложниц. Но я знала: всё это — ради меня одной.
— Быстрее, — раздался резкий голос.
Я подняла голову. Мужчина в мантии мага шагнул вперёд, его движения были чёткими и лишёнными церемоний. В голосе — ни уважения, ни раздражения, только сухая команда.
— Ты и ты — первая карета. Следующие — во вторую. Живее!
Женщины послушно потянулись к дверцам, подталкиваемые его резкими словами. Он раздавал распоряжения так, будто выстраивал пешек на шахматной доске. И я понимала: грубость здесь не случайна. Это было прикрытие.
Я шла молча, в самом сердце этой процессии. Каждый шаг отдавался в груди гулким эхом. Все мои мысли были о Фрайс. Выполнит ли она поручение? Сумеет ли довести всё до конца? Дара должна оказаться рядом со мной в карете — только тогда мой план сработает. Но что, если у Фрайс не хватило сил или мужества? Что, если она передумала? Или… не смогла?
Сомнение давило, обволакивало, как холодный туман. Я старалась отогнать его, но оно возвращалось снова и снова: а вдруг я иду одна в эту игру? А вдруг вся моя надежда рассыплется в тот момент, когда я увижу, что рядом — не та, кого ждала?
Впереди лязгнули дверцы. Одна карета тронулась с места. Маг уже переходил к следующему распоряжению. Его голос звучал резко, отрывисто, не терпя возражений:
— Ты и ты — в третью карету! Следующая — в четвёртую!
Я уже приготовилась ступить вперёд: по порядку именно мне полагалось занять четвёртую карету. Но вдруг маг вскинул руку, останавливая меня.
— Нет. Ты — в пятую, — поправил он резко.
Я замерла, растерянность обожгла сильнее холода. Перемена? Почему? И тут же внутри зажглась искра: может быть, это вмешалась Фрайс. Может, именно так она подала мне знак. Может быть, в пятой карете ждёт Дара. Надежда разлилась в груди горячей волной, и я поспешила шагнуть вперёд, стараясь не выдать себя.
Дверца кареты со скрипом открылась, я забралась внутрь. Напротив, в полумраке, сидела ещё одна фигура, так же закутанная с головы до ног. Вуаль скрывала её лицо, ни малейшего движения, ни слова. Она не потянулась снять покрывало, чтобы облегчить дыхание, не повернулась ко мне — будто всё ещё играла роль безымянной тени.
И только тогда меня пронзила мысль о Домициане. Если Фрайс сумела… если за вуалью Аврелион в теле Дары, то напоследок я бы хотела увидеть Императора. Мысли вернулись к сегодняшнему утру: как я осторожно поднялась с постели ещё до рассвета, пока он спал. Тишина наполнила покои, и только его ровное дыхание удерживало меня от того, чтобы задержаться ещё хоть миг. Я не решилась коснуться его, не решилась попрощаться — ушла тихо, будто воровка. Теперь, сидя напротив молчаливой фигуры, я бросила взгляд в окно, надеясь разглядеть его величественный силуэт где-то в глубине дворца, но пасмурное небо и туман скрывали всё.
Карета тронулась, колёса заскрипели по камню, и только тогда моя спутница медленно подняла руку к лицу. Вуаль соскользнула, открывая строгие черты незнакомой женщины. Не Дара.
— Госпожа, по приказу Его величества отныне я буду вашей телохранительницей, моё имя Канетт.
Мой план рассыпался в прах. Холод пробежал по коже, и надежда, вспыхнувшая на миг, угасла, оставив после себя пустоту.
Я судорожно перебирала в голове варианты. Что теперь? Как можно использовать это путешествие, чтобы всё же добраться до Аврелиона? Но куда ни поворачивала мысль — всюду стена. Канетт рядом, по приказу Императора, и любое моё движение будет под надзором. Я могла бы попытаться убедить её… но в чём? В том, что я должна рисковать? Она лишь напомнит о приказе.
Я зажмурилась, чувствуя, как безнадёжность медленно тянет вниз. Вновь и вновь я пыталась найти выход — и каждый раз приходила к тупику.
В отчаянии мне начали приходить в голову безумные идеи. Может быть, воспользоваться неожиданностью и оглушить Канетт, а
