сухим золотистым песком. На ровные, слегка подплывшие строчки стараюсь даже не смотреть – зацеплюсь и влипну, а все остальное пропадет.
Нет уж, потреплю немного, чтобы потом получить полную информацию.
Тщательно пересыпав все страницы песочком – надеюсь, что поможет, – я откидываюсь на спину, расправляю юбку, чтобы просохла, и только сейчас замечаю, что зуб на зуб не попадает.
Мокрое платье неприятно липнет к телу и холодит. С волос на спину ручейками стекает вода и щекочет.
Недовольно передергиваю плечами и несколько раз резко развожу руки. Кровь начинает бежать быстрее. Я встаю, делаю скручивания. Становится теплее, вот только… Несколько мужчин в отдалении, чем-то занимающиеся на самой кромке воды, косятся на меня и о чем-то переговариваются.
И что они здесь делают? Это все еще мой пляж или уже нет?
Придется разобраться!
Подхватив еще не до конца просохшую юбку и утопая ногами в сыпучем песке, я припускаю к лодочникам.
– Доброго дня, кисаны! – кричу еще издалека, потому что мужчины подозрительно не отпускают и даже приподнимают весла. – Удачной рыбалки!
– Дык, отрыбалили ужо. Солнышко вона как высоко, – говорит тот, что побойчее и ближе ко мне, но весла не отпускает.
– И хорош ли улов? – я улыбаюсь во все тридцать два зуба, демонстрируя полное дружелюбие.
– Да шо есть, все нашенское! Али купить желаете?
– Если есть что, почему бы и нет? – подмигиваю я.
Ну а как еще расположить к себе рыбаков? Только звонкой монетой.
– Гляди, венари, выбирай. Да смотри, платишко не запачкай. У нас туточки не шибко чисто.
– Ничего, переживу, – встряхиваю я головой и подбираюсь ближе к лодкам.
Они действительно, все зачуханы слизью и чешуей, от них крепко пахнет рыбой, морской водой и водорослями, но как же притягателен улов!
– Вот, пожалте, венари, – мужчина взмахом руки указывает на серебрящуюся кучку. – Угорьки вот у нас туточки, Морская птица, – он указывает на распластавшееся нечто, похожее на ската. – Аккуратнее, венари, руками не трогайте, у него хвостяра дюже щипучий. Как ударит, так и половина тела отымается.
Ага, электрический скат стало быть.
– Горбыль, стал быть еще есть, – мужичек показал на рыбку, напоминающую горбушу. – Тупорылки, – я осматриваю земных бычков. – А енто вот коралловая рыба. За цвет мяса стал-быть так
Сморю я на эту коралловую рыбу, и у меня слюна начинает скапливаться. Это же лосось! Самая вкуснотища! И здоровый, килограмм на пять потянет.
– Сколько за него хотите? И еще за парочку угорьков?
Не знаю, как я понесу их в дом, но не купить свежевыловленную рыбу я просто не в состоянии. Уже представляю закопченного угря, и живот требовательно урчит, хотя, вроде бы недавно ела.
– Нежто, венари, и впрямь купить изволит? – возбужденно блестя глазами, мужичок вылавливает из общей кучи здоровенную рыбину и два извивающихся угря. Озвучивает цену. Кстати, намного меньше, чем на рынке.
– Конечно! – отсчитываю в смуглую мозолистую ладонь требуемое количество монет. А вот это, добавляю еще одну, если дадите что-нибудь, в чем можно нести.
– А, ето мы мигом! Томби! – кричит он так громко, что у меня звенит в ушах. Неизвестно откуда выныривает лохматый мальчишка в подвернутых до икр штанах и рубашонке сквозь которую просвечивает чумазое и худое тело. – Слетай, малец, на горушку к поместью, наладь для венари травяную сетку, – и дает ему более мелкую монету, чем заплатила я. Комиссия за посредничество, ага. – Не переживайте, венари, он мальчонка толковый, быстро изладит, – заметив, что я провожаю мальчишку взглядом, успокаивает рыбак.
– Это ваш такой шустрый? – уточняю я, удивляясь, что мальчик так бедно одет. Хотя, может это, так сказать, рабочая одежда, а потом парнишка переодевается в чистую.
– Да какой! – машет рукой рыбак. – Приблудный. Крутится тут, монетки зарабатывает. Лодку подсмолить, али канат поймать и привязать, кады волны сильные и пристать неможно. Кошелки вязать, чтобы улов переносить, да и сам от носки не отказывается. Вы его попросите, он вам и до места доставит, куда укажете.
– А живет он где? – спрашиваю, а сама слежу, как все выше мелькает вылинявшая рубаха, и чувствую, как сжимается сердце.
– Хто ж его знаить. Здеся где-нить, наверное, – мужик беззаботно пожимает плечами, а я аж воздухом давлюсь. Неужели ребенок живет под открытым небом?! И такое допустили все вот эти взрослые люди?
Чувствую, как ноги слабеют, и я шлепаюсь на песок.
– Правильно, венари. В ножках-то правды нет. Посидите, а коли не брезгуете, можете к нашему костерку присесть, – и указывает на разгорающийся костер, над которым уже приладили закопченный котелок. – Сейчас и улиток сварим. Вона, Пенга уже несет.
И действительно, с противоположного конца пляжа приближается босоногая простоволосая девочка и что-то несет в подоле платья.
Да у них тут вовсю детский труд эксплуатируют!
Нет, я не сторонник того, что дети – это нежные цветы, и их надо отвлекать от любой работы, но вот конкретно эти двое почти светятся насквозь, явно недоедают и выполняют непосильную работу.
С этим надо что-то делать!
– Венари, пока ждете, может, попробуете нашей похлебки? – щербато скалится мужичонка, забирая у девчушки моллюсков и ссыпая их в котелок, а ей сунув несколько мелких монеток.
Он явно рассчитывает на то, что я с презрением откажусь, от сомнительного блюда, но не на ту напал.
– Отчего же не попробовать? С удовольствием, – поддергивая юбку, я присаживаюсь у костра. – Может, и девочку угостите?
– Я не голодная, – шепчет просвечивающее созданье, а у самой живот едва не к спине прилипает.
– Так ить похлебка-то монеток стоит, – укоризненно смотрит на меня рыбак.
– И сколько же монеток вы хотите, чтобы налить девочке миску похлебки? – ядовито интересуюсь я. – И почему не едите рыбу, у вас вон ее сколько?
– Венари, мы люди бедные, нам еще детишек поднимать. Ежели сами будем улов съедать, чем же семью кормить?
Резонно.
– А за похлебку и пяти медяшек хватит. Что же мы, звери какие? Ребятенка не накормим?
Ага, когда вам за это заплатят.
Отсчитываю пятнадцать монеток и протягиваю рыбаку.
– Венари, шибко много даете.
– Это на три миски, – остужаю я радость в его голосе. – Мне, девчушке и пареньку, когда он вернется. Садись, ешь, – киваю Пенге.
Девочка неуверенно мнет подол платья, косится на заросших густыми бородами мужчин, подходит боязливо, бочком, словно боится, что ее сейчас прогонят.
