шёпотом, срывающимся голосом, умолять остаться. И он сам не понимал, как эти слова молитвы слетали с его губ — Император, привыкший повелевать, теперь лишь просил, будто вся его власть и сила ничего не значили без её дыхания.
ГЛАВА 21
Громовые удары в гонг прокатывались по улице, трубы трубили победный марш, над толпой взмывали крики и рукоплескания. По обе стороны дороги выстроились триумфальные колонны, развевались флаги, а девушки бросали под копыта коням охапки алых и белых лепестков, что взлетали облаками. В воздухе смешивались запахи цветов, раскалённого железа и конского пота.
Люди вокруг смеялись, кричали, тянули руки, глаза сияли восторгом. Я тоже поддалась этому порыву и выкрикнула изо всех сил: «Слава Императору! Слава Империи! Слава победителям!». Сердце билось часто и радостно, пока всё вдруг не переменилось.
В толпе позади началось странное движение: тучная женщина яростно пыталась пробиться вперёд, сметая всех на пути.
— Там мой муж! — кричала она. — Расступитесь! Там мой муж!
Люди расступались неохотно, недовольно бурчали, и одна из женщин так ожесточённо принялась толкаться, что сцепилась с другой. В вихре ругани и локтей они вытолкнули меня прямо на дорогу. Я успела поднять взгляд и увидеть, как лошадь несётся на меня: копыта грохотали, пыль клубилась, в глаза брызнули капли пены. Ужас полоснул так остро, что сердце ухнуло вниз; из горла сорвался слабый вскрик, и я, парализованная, зажмурилась, не в силах ни шагнуть, ни вдохнуть.
И тогда — рука. Сильная, уверенная, будто сама судьба ухватила меня за плечо и вырвала из пасти смерти. Мир качнулся, и вдруг я оказалась прижата к груди мужчины, сидевшего в седле.
Солнце сияло на его доспехах, венчая золотом победителя. Знамёна полощутся на ветру, толпа ревёт от восторга, а он — выше всех, прекрасный и страшный, как небожитель.
Это был сам Император — и в тот миг меня захлестнуло всё сразу: благоговейное изумление, восторг и трепетный страх. Мне, простой девушке из толпы, не суждено было даже мечтать о его взгляде — а я уже лежала в его объятиях, спасённая в ту секунду, когда смерть мчалась прямо на меня.
Я задохнулась от нахлынувших чувств и могла только испуганно смотреть на него, околдованная его запахом — грозовой свежестью, обожжённой амброй и едва уловимым привкусом горячего металла. Толпа вокруг взорвалась восторгом ещё громче, кто-то упал на колени, другие тянули руки к нему, словно к самому божеству, и я понимала: свидетелями этого чуда стали все.
Император склонил голову, его глаза на миг задержались на моём лице, и уголок губ дрогнул, словно он сам удивился тому, что вырвал меня из-под копыт. Но в следующую секунду его взгляд вновь стал холодным и недосягаемым. Его рука сжала меня крепче, чем требовалось, но в этом движении была только мощь, проявившаяся помимо воли. Спустя миг он передал меня офицеру, оказавшемуся рядом, и я ощутила резкую пустоту, словно меня лишили воздуха.
За последние минуты я уже дважды оказалась в объятьях мужчины, но те — первые — я не забуду никогда. В этом я не сомневалась.
* * *
Сознание возвращалось урывками. Сначала пришёл звук: негромкое шуршание, будто ткань скользит о ткань, сиплый смешок, звон упавшей ложки. Потом запахи — сухие травы, которыми пропитан воздух, и ещё что‑то кислое, тревожное. Я не открывала глаз, не спешила, чувствовала, что лучше слушать, чем обнаружить своё присутствие.
— Она всё ещё дышит, — прошептала незнакомая женщина, тревожно и торопливо.
— Дышит… а толку? — откликнулась вторая с хриплой насмешкой. — Целый сезон лежит, как кукла. Я-то думала, к осени уж похоронят.
Целый сезон? Сердце ухнуло вниз, будто в пропасть, но я заставила себя не шелохнуться.
— Ты зря так говоришь, — первая понизила голос. — Если услышат…
— А что? Разве не правда? Да и какая разница? Была бы она дорога Его Величеству, разве не навестил бы хоть раз?
— Не нашего ума это дело! — прошептала первая испуганно.
Я сжала пальцы в кулаки под тонким покрывалом, ногти впились в ладони. Долгие недели… и он не пришёл ни разу? Или они лгут? Слуги всегда любят пересуды. Но если это правда — то что это значит?
— А ты мне рот не затыкай. Это же из-за неё всё, гадины! На Императора теперь и взглянуть страшно. А уж как с войны вернулся…
Войны? Была война?
— Тише! Скажешь ещё лишнее — и не доживёшь до утра.
— Все так говорят, — отрезала вторая жёстко. — Что он теперь не человек, а чудовище. Или бог, кому как нравится. Но то, что он больше не заходит сюда — все знают.
— Сама же сказала, из-за неё это всё. Поэтому поосторожнее языком молоти.
Сердце ударило так, что грудь болезненно сжало, дыхание перехватило, пальцы дрогнули. Я едва не открыла глаза, но вовремя удержалась. Пусть думают, что я сплю. Пусть скажут всё.
— Ладно, молчи, — вторая поднялась, и шаги зашуршали по ковру. — Лекари скоро придут. И если она проснётся — мало ей не покажется.
Они замолкли. Я лежала с закрытыми глазами, а внутри всё гудело: три месяца пустоты… а его ни разу здесь не было.
Я медленно втянула воздух, прислушалась к ровному биению в висках и, собравшись с силами, приоткрыла глаза. Свет полосой ударил в лицо, заставив зажмуриться снова. Тело казалось чужим, тяжёлым, будто каждая мышца обросла свинцом. Я повернула голову, различая очертания комнаты, и едва заметно пошевелила пальцами, проверяя, слушаются ли они меня.
Воздух был пропитан запахом высушенных трав и горячего воска от свечей. Комната показалась чужой: высокие окна затянуты тяжёлыми портьерами, у стены — стол с разбросанными пузырьками и чашами. Рядом, на табурете, сидел маг-лекарь в сером одеянии, с посохом, прислонённым к стене. Он поднял взгляд от книги и, заметив движение, склонился ко мне. Лицо его оставалось непроницаемым, но я уловила, как пальцы на краю стола дрогнули, будто он сам не ожидал моего пробуждения.
— Очнулась, — произнёс он сухо, больше констатируя, чем радуясь. Ещё двое, молчаливые, приблизились и встали за его спиной, будто стражи. Их взгляды были холодны, как у людей, которые привыкли смотреть на трупы, а не на живых людей.
От этого равнодушия меня передёрнуло. Я столько недель — или месяцев — лежала на грани, и теперь, когда глаза открылись, мне не досталось даже крупицы облегчения или радости. Они смотрели так, будто вернулась не я, а всего лишь странный предмет их ремесла. Я ощутила, как в горле поднимается горечь, а пальцы
