и мой крик эхом разнесся по каменным коридорам больницы Святой Варвары. – Я не позволю! Ты не имеешь права! Кайл, пожалуйста!
Но он уже смотрел сквозь меня, уставившись в какую-то точку в будущем, где не было ни его, ни его чувств, но была я – здоровая, свободная, и, как он думал, счастливая.
– Это уже решено, Лина, – произнес Кайл, и это были самые страшные слова, которые я когда-либо слышала. – Тебе нужно будет ассистировать. Ты единственная, кто сможет провести меня к нужным точкам, чтобы я ничего не повредил лишнего.
И он повернулся, чтобы идти готовиться к операции над самим собой. Операции, в которой я должна была ассистировать и убить того, кого я любила.
Я осталась стоять посреди коридора, и мир вокруг превратился в беспорядочное мелькание пятен. Единственное, что я могла сделать, что вырвалось из пересохшего горла, был раздирающий душу крик, в котором выплеснулось все: мольба, протест, отчаяние и непоколебимая яростная любовь.
– Нет!
Кайл не откликнулся. Он был еще рядом, но уже бесконечно далеко.
Глава 21
Мой крик остался висеть в воздухе, безответный и бесполезный. Доктор Дормер не обернулся. Он просто продолжал идти, отдавая приказания тем же ровным, не терпящим возражений тоном, каким руководил сложнейшими операциями.
Для него это и была операция. Самая важная в его жизни.
Я бросилась за ним, слепо, не думая, хватая его за рукав, за спину, пытаясь встать у него на пути.
– Не делай этого! Я не позволю! Ты не можешь так с нами поступить! Кайл, пожалуйста! – я кричала, рыдала, била его кулаками по спине и груди, но он был словно высечен из гранита. Потом Кайл развернулся, ловко перехватил мои запястья одной рукой, и его пальцы сомкнулись с непривычной пугающей силой.
– Сестра! – позвал он, и из ближайшей двери вышли двое санитаров. Не тех новых и вежливых, а старых, грубоватых, с лицами, привыкшими к сопротивлению пациентов. – Помогите мисс Рэвенкрофт добраться до предоперационной. И дайте ей успокоительное немедленно.
– Нет! Не смейте! – я вырывалась, но чужие руки, твердые и беспощадные, схватили меня под локти. Я билась, как загнанный зверь, но Кайл уже доставал из кармана халата небольшой шприц. В его глазах не было ни злости, ни сожаления, только ледяная нечеловеческая решимость.
Он выбрал путь и теперь собирался идти по нему до самого конца.
– Прости, Лина, – прошептал доктор Дормер, и его голос прозвучал как последний удар грома – гроза уходит, и мир погружается в спокойную тишину. – Это ксенодифелин. Он не усыпит, лишь отключит твою волю к сопротивлению. Ты все будешь видеть и понимать, но не сможешь помешать. Тебе это понадобится для ассистирования.
Игла вонзилась в шею. Сначала было больно и обидно. Потом потом мир не померк, но сделался четким, как никогда прежде. Я видела каждую морщинку на лице Кайла, каждую пылинку в воздухе, слышала каждый отзвук наших шагов по коридору. Но мои собственные мышцы перестали слушаться. Я перестала вырываться – просто ковыляла между санитарами, ведомая, как кукла на веревочках.
Внутри же бушевала настоящая буря. Я кричала, умоляла, проклинала – но только в своей голове. Губы не слушались, слова не вылетали
Меня привели в операционную. Здесь все уже было готово – яркий безжалостный свет, стол, инструменты, похожие на те, что использовались для Отраженца и принца, но больше и намного сложнее. В центре операционной расположился странный аппарат, похожий на гибрид огромного кардиографа и алхимического атанора. От него тянулись провода с серебряными наконечниками и хрустальными линзами.
Кайл вошел следом – он уже успел снять рубашку. Он подошел ко мне и усадил на высокий стул у изголовья второго стола – того, на который предстояло лечь ему.
– Зафиксируйте, – сказал он санитарам. Мягкие, но неразрывные ремни обхватили мои запястья и лодыжки, пристегнули к стулу. Я не в силах была пошевелиться – могла только смотреть.
Кайл встретился со мной взглядом. Его глаза были глубокими темными колодцами. В них я читала все: и боль, и любовь, и страшную, железную волю. Он видел мои немые слезы и тот ужас, который сейчас переполнял душу. И Кайл наклонился, так близко, что его губы почти коснулись моего уха.
– Высшая любовь, Лина, – прошептал он так тихо, что услышала, кажется, только я, – это отдать жизнь за другого. Запомни это, пожалуйста, и прости меня.
Он развернулся и лег на операционный стол. Санитары зафиксировали и его, но не так жестко. Медсестра с непроницвемым лицом, начала подключать к груди доктора Дормера датчики того странного аппарата. Металлические наконечники, похожие на иглы, но тупые, прилепились к его коже над сердцем. Хрустальные линзы замерцали внутренним светом.
Я смотрела на это, и мое сознание, лишенное возможности действовать, начало отчаянно твердить, словно Кайл мог услышать:
Нет. Нет, Кайл. Остановись. Подумай. Есть ведь другие способы, должны же они быть. Мы найдем их обязательно! Я буду осторожна. Я буду жить в четырех стенах, только остановись! Ты нужен мне живым. Ты нужен мне тем, кто ты есть!
Но Кайл лежал с закрытыми глазами, и мой беззвучный крик не долетал до него
– Начинаем, – сказал он вслух. – Сестра, запускайте первичную синхронизацию. Лина… – он открыл глаза и посмотрел на меня. – Тебе нужно будет настроиться на мое поле. Найти точку, где эмоциональный центр соединяется с энергетическим каркасом. И провести меня туда. Как всегда.
Его голос был ровным и спокойным, как будто он объяснял мне очередную сложную процедуру, а не руководил собственной казнью.
Аппарат загудел. Низкий мощный звук наполнил всю комнату и отдался нытьем в зубах. Свет в линзах заиграл, заструился радужными переливами, и я почувствовала, несмотря на препарат, что моя душа начала реагировать на этот странный резонанс.
Я видела энергетическое поле Кайла. Оно всегда было мощным, плотным, контролируемым, как хорошо укрепленная крепость. Сейчас эта крепость была открыта настежь. И в самом ее центре, в области сердца, пульсировало яркое, теплое, невероятно сложное сияние.
Вот оно, сердце доктора Дормера. Не физический орган, а сама суть его чувств, привязанностей, боли, редкой радости и любви ко мне.
То, что делает человека человеком. Место, в котором живет дух небесный, а не животный.
И я увидела тонкие, почти невидимые щупальца аппарата, которые начинали протягиваться к этому сиянию – не чтобы разорвать, а чтобы извлечь, ккуратно, хирургически,
