как доктор Дормер когда-то извлек Узел тоски из мистера Харта.
Нет! – закричала я внутри. – Кайл, посмотри на меня! Вспомни! Вспомни тот вечер на крыше! Вспомни чай в твоем кабинете! Вспомни, как ты сказал, что я твоя болезнь, от которой ты не хочешь излечиваться! Ты хочешь излечиться от себя самого?
Глава 21.1
Веки доктора Дормера дрогнули. На лбу выступил пот. Аппарат гудел все громче.
– Сопротивление на уровне эмпатического контура, – монотонно проговорила медсестра, глядя на какие-то циферблаты. – Поле донора пытается стабилизироваться. Нужно больше фокуса, доктор.
– Лина, – голос Кайла прозвучал с усилием. – Направляй. Сейчас.
Мне пришлось повиноваться. Моя чувствительность, проклятый дар, сработал на автомате, как хорошо обученная собака. Мой внутренний взгляд сам нашел ту самую точку соединения – место, где яркое сияние эмоционального центра доктора Дормера врастало в общий энергетический каркас.
И против моей воли я указала на нее.
И щупальца аппарата устремились точно в цель.
Остановись! – я пыталась представить Кайлу картинки нашего общего будущего. Нашу любовь и совместный труд. Новые, страшные и прекрасные случаи, которые мы будем решать вместе. Его усталые улыбки после успешной операции. Наши тихие разговоры у камина. Его руку на моей щеке. И тот поцелуй… наш первый и, как он думал, последний поцелуй. Я посылала Кайлу эти образы, окутывала его ими, как теплым одеялом, пытаясь защитить его сердце от холодных щупалец машины.
Его лицо исказилось гримасой сильной душевной муки..
– Сильное… противодействие, – голос Кайла был глухим, прерывистым и совершенно чужим, будто это говорил не он, а какая-то другая сила. – Это… она. Она пытается… защитить. Увеличьте мощность отсечения.
Кайл, я люблю тебя! – это была моя последняя, отчаянная атака. Вся моя душа, сжатая в один ослепительный всплеск, полетела к нему. Я люблю тебя, и это не болезнь! Это жизнь! Наша жизнь! Не отнимай ее у нас!
В аппарате что-то захрустело. Одна из хрустальных линз дала трещину. Кайл вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза широко открылись, уставились в потолок, и в них на мгновение вспыхнуло что-то – осознание? Ужас? Жалость? – и тут же погасло, уступив место пустой решимости.
– Игнорировать помехи, – прохрипел он. – Продолжать. Финальная стадия. Передача ядра.
Щупальца аппарата сомкнулись вокруг яркого сияния и начали тянуть, медленно и неумолимо. Я видела, как сияние теряло связь с каркасом энергетического поля. Как оно начинало отделяться, превращаясь в светящуюся, переливающуюся всеми цветами радуги сферу – сгусток всего, что чувствовал доктор Кайл Дормер.
И по мере того как сфера отделялась, его собственное энергетическое поле менялось. Оно не гасло, а постепенно становилось ровным, монохромным, стабильным. Совершенным. И абсолютно пустым. Как чистая, стерильная лаборатория после уборки.
В нем не оставалось ни тепла, ни холода.
Только порядок. Только функция.
Я смотрела, и мое сердце разрывалось. Человек, которого я любила, умирал на моих глазах, отдавая за меня жизнь.
А я не знала, как буду жить дальше, приняв эту жертву.
Сфера, полностью отделенная, повисла в воздухе над грудью Кайла, соединенная с аппаратом лишь тончайшей светящейся нитью. Аппарат гудел, перенаправляя невероятную энергию этого сердца.
– Теперь… реципиент, – слабо, но четко произнес Кайл. – Работаем.
Щупальца аппарата развернулись и неторопливо потянулись ко мне.
Нет, нет, нет… – но я уже не могла даже мысленно сопротивляться. Я была опустошена и полностью разбита. Видела, как частица души Кайла медленно движется вперед, чтобы соединиться со мной навсегда, и едва сдерживала крик отчаяния.
Светящаяся сфера коснулась моей груди и влилась внутрь.
Это было не больно. Всепоглощающая волна тепла, нежности, ярости, грусти, надежды, отчаяния и любви – всего, что составляло доктора Дормера, хлынула в меня. Она заполнила каждую трещинку в моем хрупком поле и залатала все прорехи и разрывы. Она сплела вокруг моей души прочнейшую живую дышащую сеть.
Я почувствовала, как мое внутреннее напряжение и вечный страх медленно и неотвратимо уходят – как будто мне впервые в жизни дали по-настоящему вдохнуть полной грудью.
Я стала цельной. Непроницаемой. Совершенной.
И абсолютно несчастной.
Я смотрела на Кайла. Он лежал на столе, его глаза были закрыты, и все в нем сейчас изменилось. Жизнь ушла, душа улетела, и ничего не осталось.
Я не знала, как могу смотреть на него и не кричать от горя.
– Стабилизация поля полная, – произнесла медсестра, пристально глядя на свои приборы. – Интеграция на уровне 99,8%. Остаточные колебания в пределах нормы. Операция прошла успешно. Доктор Дормер больше не с нами.
Глава 22
Я проснулась от тишины. Внутреннего гула, того вечного фонового шума тревоги, что жил во мне с момента первого приступа в зале суда, больше не было. Я лежала, прислушиваясь к себе, как к незнакомому инструменту, и слышала только ровный глубокий покой.
Пространство внутри было цельным, прочным, как хорошо укрепленная крепость. Ни единой трещины, через которую могла бы просочиться чужая боль. Ни малейшей дрожи в энергетических границах.
Я была исцелена. Совершенно. Полностью.
И от этой мысли по телу разлилась ледяная мертвая пустота.
Я села на кровати. Комната была прежней. Паутина в углу все так же висела, но паук, мой старый товарищ, исчез, словно ушел, почуяв, что здесь больше нечего ловить. Утренний свет, серый и равнодушный, лился из окна.
Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым и чужим одновременно. То же лицо, те же глаза, но в них не было того лихорадочного блеска и вечной настороженности. Они были спокойными и глубокими. Пустыми? Нет, не пустыми. В них стояла тяжесть знания, которое нельзя было ни с кем разделить.
Как я могу жить, когда Кайла больше нет? Как я смею?
Я машинально надела одно из своих платьев – простое, темно-синее – потом вышла из комнаты и пошла по коридору. Медсестры смотрели на меня по-другому – не с опаской или профессиональным интересом, а с почтительным отстранением. Я прошла мимо них, мимо двери кабинета Кайла – она была закрыта, мимо операционной, в которой вчера шла работа – дверь распахнута настежь, внутри старательно намывали полы, готовясь к приему новых пациентов.
Я шла, не видя ничего, кроме узора на кафельном полу.
Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, наполненный запахами Лондона: угольная пыль, конский навоз, дым, жизнь, и только тогда я поняла, что покинула
