в складках черного мундира, лежал маленький белый сверток.
Мы смотрели друг на друга сквозь пелену дождя. Расстояние было слишком велико, чтобы увидеть выражение его лица, но я чувствовала его взгляд. Физически. Он обжигал кожу, тяжелый, давящий, изучающий. В этом взгляде не было злости. Было что-то другое. Что-то темное, древнее и пугающе внимательное.
Я медленно подняла подбородок, позволяя дождю смывать остатки слез с моих щек.
Пусть смотрит. Пусть запоминает.
Он мог командовать армиями. Мог отдавать приказы лакеям. Мог закрывать передо мной двери своего проклятого дома. Но он забыл одну вещь.
Я была матерью Лотессы. Я выносила её, родила её, вырастила её. А теперь я пришла за своим продолжением.
Я собиралась взять этот дом в осаду. Я не уйду. Даже если придется простоять здесь неделю. Месяц. Год.
Но этот ребёнок будет знать, что за ним приехала бабушка.
Дождь усилился, и я забралась в карету.
В окне второго этажа ещё долго горел свет.
И я почему-то была уверена, что генерал тоже не спит.
Глава 8
Темнота опустилась на поместье не сразу, а наползала медленно, густая и липкая, пахнущая мокрой листвой и остывающей землей.
Я сидела в своей осадной крепости, вглядываясь в окно, когда услышала его.
Скрип. Долгий, протяжный, скрежещущий, словно по аллее тащили не карету, а старый, рассохшийся гроб на колесах.
Потом донёсся голос Джонатана, сорванный на хрип:
— Тише вы, астральные клячи… Ну куда? Куда?! Я же сказал — правее! К черту канаву, держи на камень!
Я приподнялась, игнорируя простреливающую боль в пояснице, и откинула тяжелую бархатную портьеру.
Старая карета моего покойного мужа въехала в круг света, отбрасываемый фонарями у ворот. Она действительно выглядела так, словно её вытащили не из дальнего сарая, а из семейного склепа.
Черная краска на дверцах пошла пузырями, золоченый герб на боках потускнел и облупился, а одна из занавесок висела на одной петле, уныло хлопая на ветру. Заднее колесо при каждом обороте издавало такой жалобный стон, что у меня заныли зубы.
Но в этот момент она казалась мне прекраснее королевского экипажа. Потому что в ней везли мою армию.
Карета чиркнула о борт моего «форпоста». Джонатан спрыгнул на мокрый гравий. Он был укутан в старый плащ до самых ушей, шляпа сползла на бровь, а из-под полы торчал угол какого-то узла.
— Госпожа, — выдохнул он, с трудом удерживая под мышкой плед, плетеную корзину и тяжелую медную грелку, от которой в холодный воздух поднимался густой пар. — Привёз.
— Чай? — мой голос прозвучал чужим. Хриплым, плоским, почти простывшим.
— Горячий, мэм. Только что с плиты. Кухарка сама укутала, — отчитался кучер, а я вздохнула. С чаем осада казалась не такой отвратительной затеей.
— Проверю.
Он протянул мне дорожный чайник, обернутый в грубое льняное полотенце. Я обхватила его пальцами. Тепло обожгло ладони, проникло под кожу, в кости. И вдруг, совершенно неожиданно, горло перехватило спазмом.
Не от горя. От того, что за последние сутки это было первое теплое и живое прикосновение.
Я чуть не заплакала от злости на себя. От дикой, животной усталости. Весь день я держалась на чистом адреналине и ненависти, а теперь обычный горячий чай едва не сломал меня.
— Молодец, Джонатан, — сказала я, отворачиваясь, чтобы он не увидел, как предательски дрогнули мои губы.
Он сделал вид, что не заметил. Умный, преданный старый пёс.
— Я ещё пирожков взял. С мясом и с капустой. Миссис Хиггинс сказала, что вы с утра ничего толком не ели, и если я привезу вас обратно голодной, она оторвет мне голову.
— Миссис Хиггинс слишком много знает, — прокашлялась я.
— Кухарки всегда слишком много знают, госпожа.
— Особенно, когда за ними ухаживает болтливый кучер, — усмехнулась я, намекнув ему на роман с миссис Хиггинс.
Я усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дернулся, словно от боли. Я приняла корзину и заглянула внутрь. Пирожки, еще хранящие дух печи. Буханка черного хлеба. Головка сыра. Маленькая баночка брусничного варенья. Фляга с водой. Свёрнутые крахмальные салфетки. Пара тяжелых серебряных ложек и вилок.
Словно я собралась не брать в осаду дом генерала, а ехать на воскресный пикник в лес.
— Что ещё? — спросила я, не поднимая глаз.
— Подушка. Два шерстяных одеяла. Ваша теплая шаль. Вторая грелка. И… — он замялся, — маленький магический камень для тепла. Из старой гостиной. Он тусклый, искрит, но жар держит до рассвета.
— Хорошо, — обрадовалась я припасам.
— Госпожа…
Я подняла на него взгляд. Он стоял под мелким, противным дождем, держа в руках мокрую шляпу, и смотрел на меня так, будто ему физически хотелось сказать что-то разумное, но он уже заранее знал, что разумные слова сегодня разобьются о меня, как ваза о мрамор пола.
Глава 9
— Может, всё-таки домой? — тихо спросил он. — Хоть на пару часов. Выспитесь в кровати. Утром вернёмся. Карета всё равно стоит, проезд перегорожен. Никто её без лошадей не сдвинет, а с лошадьми они не рискнут. Потому что так не принято. Они же всё-таки благородные люди.
— Много чего не принято, — фыркнула я. — Не принято выбирать жизнь ребенка, отдавая взамен жизнь матери. Так что ни о каких приличиях в этом доме не слышали!
Я медленно перевела взгляд на огромный, мрачный силуэт особняка.
Окна второго этажа светились теплым, золотистым светом. Где-то там были сухие комнаты. Потрескивали камины. Пахло горячим ужином и лавандой. Там были мягкие постели.
И мой внук.
— Так что нет. Я остаюсь здесь. Ты можешь ехать домой, Джонатан, — зевнула я, глядя на кучера.
Джонатан тяжело вздохнул, и пар вырвался из его рта белым облаком.
— Я так и думал.
— Тогда зачем спрашивал? — спросила я с усталым раздражением.
— Для очистки совести, мэм, — опустил глаза Джонатан.
— Очистил? — насмешливо спросила я, понимая, что бросить вызов генералу — это чистое безумие.
— Нет.
— Привыкнешь, — прошептала я.
Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Сапоги хлюпали по мокрому гравию.
— Что передать в доме и гостям, если приедут? — спросил он наконец. — Дворецкий интересуется, что говорить.
Я задумалась. На мгновение представила свои комнаты в городской резиденции. Пустые. Холодные. Зеркала, укрытые черной тканью. Столик у окна, где больше не будет лежать её письма
