она использовала, чтобы избежать дополнительных медицинских счетов?
Я щёлкаю защёлкой и медленно поднимаю крышку, затаив дыхание в ожидании потрясающего открытия. Мой желудок сжимается от нахлынувших воспоминаний. Я думала, полиция забрала это — они забрали всё остальное. Нам повезло, что одежда осталась на нас.
Мои окровавленные пальцы сжимают рукоятку, и я подношу старинный предмет к лицу. Он выглядит так, будто его сделали только вчера, а не сотни лет назад. Серебряное лезвие поблёскивает на свету, а тени ложатся на каждый выгравированный символ.
Мы с Эллой так и не узнали, что означают рунические надписи на кинжале, и у нас не было возможности спросить бабушку перед её смертью. У нас был длинный список теорий, но не было ответов. В конце концов, это была всего лишь семейная реликвия.
Моя сестра была на седьмом небе от счастья, когда бабушка подарила ей этот кинжал на шестнадцатилетие. Так же его дарили первенцу Элдритов на протяжении многих поколений — по крайней мере, так она утверждала.
Когда мы ещё жили в поместье, я по ночам пробиралась в комнату Эллы, чтобы посмотреть, как она изучает кинжал, прежде чем вернуть его на алтарь со случайными травами и камнями. Это была её самая ценная вещь, потому что она любила бабушку больше всех на свете. По сути, она нас вырастила. Но у них с Эллой всегда были особые отношения.
Я вытираю слёзы.
Почему моя сестра так долго скрывала это от меня? Честно говоря, я и забыла, что он у неё есть. И что ещё она от меня скрывала? Почему она перестала принимать лекарства и махнула на себя рукой, когда я ещё боролась за неё? Почему…
Я резко втягиваю воздух, когда на лезвие падает слеза, смешиваясь с багровым пятном от моей руки. Может быть… может быть, я могу спросить её… Я имею в виду, что это… Что я теряю?
Если это не сработает, я потеряю только время. Скорее всего, это какая-то чушь про фокусы-покусы, но что, если это правда?
Я опускаю кинжал обратно в шкатулку, прижимаю её к груди и беру с прикроватной тумбочки гримуар. Мы с Эллой перелистывали эту книгу заклинаний столько раз, что я уже сбилась со счёта, и я помню, как мы обсуждали одно из них.
Я вскакиваю на ноги и бегу в свою комнату, чтобы переодеться, а потом беру ключи.
Я собираюсь попытаться призвать свою сестру.
Глава 2
Линкс
Ещё один грешник. Ещё одна душа, которой место в аду.
Первый удар моего кнута до сих пор отдаётся эхом в моих ушах, даже после всех этих бесчисленных веков монотонной агонии. Сначала я ненавидел этот звук. Это был звук пытки — звук, который означал, что кто-то вот-вот испытает мучительную боль и прольёт всю свою кровь на камни под собой.
Если, конечно, слабость души заключалась в физической, а не в душевной боли.
Я бы предпочёл, чтобы меня сожгли заживо, содрали с меня кожу, избили и морили голодом, чем подвергся любым видам психологических пыток. Быть запертым в своей голове и проигрывать кошмар за кошмаром, страх за страхом, кажется, целую вечность, и при этом не понимать, что реально, а что нет, — это самая страшная боль.
Я не против криков и мольбы сейчас, даже когда они просят прощения. Учитывая моё положение, мне не позволено испытывать угрызения совести или сочувствие — это делает меня слабым, и я сделаю всё, чтобы наши роли никогда больше не поменялись местами.
Но после стольких лет, проведённых здесь, я не смог бы ничего к ним почувствовать, даже если бы попытался.
Меня отправили в это безбожное место из-за отчаянного поступка и проклятия какого-то придурка, который должен страдать здесь вместо меня.
Я поднимаю руку и опускаю оружие, не обращая внимания на раскаты грома и последовавшие за ними крики.
Человеческие души, которых коснулся мой кнут, принадлежат этому месту. Все они в своей жизни сделали что-то, что заслуживало наказания. Убийства, увечья, изнасилования, торговля людьми — отвратительные поступки, которые заслуживают гораздо худшего наказания, чем то, что я совершаю.
И всё же человек, который ударил меня ножом в грудь из-за одной украденной вещи, отправил меня в ад, чтобы я страдал, как один из грешников. Потому что он не просто проклял меня, обрекая на вечные муки, он превратил меня в…
Я пережил годы пыток — столетия. Я был вынужден стоять в той же позе, что и этот грешник сейчас, и терпеть каждый удар кожаным ремнём по моей коже. Это стало обычным делом. Боль. Крики, разрывающие мой голосовой аппарат. Умоления. Кровотечение. Я снова и снова терял сознание. Я терпел душевные муки, наблюдая за тем, как мой брат умирает самыми разными способами.
И всё потому, что этот придурок превратил меня в гребаного демона.
Это было неприятно, мягко говоря.
Пока меня не схватили и не отвели в комнату, которую я теперь делю с другим человеком, превратившимся в монстра, и не сказали, что меня готовят к новой должности — палача.
— Открой глаза, — рявкаю я. — Посмотри на меня. — Грешник не смотрит. Он визжит, когда я хватаю его за лицо своей большой рукой и вонзаю когти ему в щёки. Его голубые глаза распахиваются, и я ухмыляюсь, несмотря на боль. — Ну вот и всё.
В тот первый день я с ужасом думал, что мне придётся пытать своего младшего брата. Глаза Дилана смотрели на меня с чужого лица, и прежде чем нанести удар, я спросил у своей жертвы, как его зовут.
Это была моя первая и последняя ошибка.
Он не был Диланом. Но за мою нерешительность пришлось заплатить. Несмотря на то, что теперь я причиняю боль, моим самым страшным проклятием стало то, что я вынужден каждый раз смотреть в идеальные копии голубых глаз Дилана — глаз моего младшего брата.
Именно тогда начались мои настоящие мучения. Моя новая жизнь, полная страданий, — это пытки над теми, кто похож на моего младшего брата, которого я бросил на произвол судьбы.
Я замираю, осознав, что ударил так сильно, что случайно обезглавил этого ублюдка, затем вздыхаю и вытираю кровь с лица, бросая кожаное оружие на землю. В какой-то момент он очнётся в своей комнате. Надеюсь, это произойдёт скоро. Я хочу, чтобы он помучился ещё немного, ведь он убил собственных детей, а затем и жену.
Бесполезный, жалкий кусок дерьма.
Тони, один из оборотней-гончих, подходит ко мне, скрещивает руки на груди и
