заговорила, голос звучал холодно и методично, но где-то в глубине слышалось напряжение.
— Обиженные женщины, Виктор, не копают так глубоко, — сказала я, не отводя взгляда. — Они плачут. Я — работала. Пока вы доверяли своей «правой руке», мне понадобилось несколько месяцев, чтобы понять, почему у Марты стали сыпаться партнеры, связанные с вами. — Я сделала паузу, давая ему понять масштаб. — Вы бы лучше за этой рукой присмотрели. Столько лет вместе, а вы не видели, что творится у вас под боком? Финансовые махинации. Намеренный срыв стратегических сделок через подставные фирмы. Все это прошло мимо вашего всевидящего ока? Или вы просто закрывали глаза, потому что это было выгодно?
Я видела, как эти слова бьют в цель. Его веко дрогнуло. Не от признания вины — от яростного, унизительного осознания того, что его могли дурачить. Что его контроль не абсолютен.
— Доказательства, — выдавил он. Одно слово, полное смертоносной решимости.
— Они у меня есть, — ответила я просто. — Все. От схем откатов до личной переписки Анны с вашими «несостоявшимися» партнерами. Чистая бухгалтерия предательства.
Я положила на стол черную флешку. Маленькую, но невесомо легшую на белую скатерть тяжестью целого мира.
В этот момент случилось два события почти одновременно.
Во-первых, мой сын толкнулся снова — сильнее, увереннее, будто говоря: «Вот так, мама».
Во-вторых, Виктор резко, почти незаметно, втянул носом воздух. Его взгляд, только что прикованный к флешке, метнулся ко мне. К моему лицу, к складкам платья на животе. Его брови чуть сдвинулись. Что-то... что-то щелкнуло в глубине его инстинктов. Магия кулона трещала по швам, и сквозь нее, как сквозь туман, мог проступать не запах, но... ощущение. Ощущение жизни. Его жизни.
— Ты... — начал он, и в его голосе впервые прозвучало не холодное бешенство, а смутное, дикое недоумение.
И в этот самый миг его телефон взорвался вибрацией. Он взглянул на экран. АННА. Реальность его империи, рушащейся здесь и сейчас, пересилила зарождающееся в нем подозрение.
Он схватил флешку, поднялся. Его фигура казалась заполнившей все пространство.
— Это не конец, — сказал он, и его слова были уже не просто угрозой, а клятвой. — Мы продолжим. Ты никуда не денешься.
И он ушел, оставив меня в звенящей тишине, с дрожащими руками на животе и с пониманием, что самая важная битва только что перешла в новую, куда более опасную фазу. Он ушел к Анне. Но он вернется ко мне. И на этот раз его вопросы будут не о бизнесе.
Глава 51. Раскол
Дверь в дамскую уборную захлопнулась за мной с глухим, окончательным звуком. Тишина здесь была иной — густой, замкнутой, пахнущей дорогим мылом и собственной паникой. Я едва успела дотянуться до края раковины из черного мрамора, как волна тошноты, сдерживаемая весь вечер ледяным напряжением, вырвалась наружу.
Меня вырвало — сухо, болезненно, без облегчения. Тело содрогалось в конвульсиях, протестуя против пережитого стресса. Восьмой месяц. Он был не просто сроком. Он был ношей, изнуряющей и прекрасной, которая сейчас напоминала о себе каждой дрожащей мышцей, каждым спазмом в спине. Я оперлась локтями о холодный камень, пытаясь отдышаться. Вода из-под крана была ледяной. Я умылась, снова и снова, пытаясь смыть с лица маску бесстрастия, следы выдавленной слабости. Капли стекали за воротник, смешиваясь с холодным потом.
Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, огромные глаза, в которых еще плескалась тень отчаяния. И снова — руки инстинктивно потянулись к животу, к тому твердому, живому изгибу под тонкой тканью. «Прости, солнышко, — мысленно прошептала я. — Прости, что втянула тебя в это. Но иного пути не было».
Кулон. Я дотронулась до него. Металл все еще был теплым, но его вибрация, та самая магическая пульсация, что создавала невидимый барьер, теперь напоминала треск тонкого льда под ногами. Он трещал по швам. Сила, исходившая от сына, была слишком чистой, слишком мощной для этой древней маскировки. Она не ломала его — она перерастала его, как живое дерево разрывает горшок. Скоро. Очень скоро он станет просто кусочком серебра на цепочке.
И тогда… Тогда Виктор почует. Не сегодня. Не в тот момент, когда его отвлек звонок. Но в следующий раз. Он уже уловил что-то. Какую-то нестыковку. Его инстинкт, отточенный годами власти и выживания, начал шевелиться, учуяв под слоем лжи и чужих духов правду, которая билась прямо у него под носом.
Я выпрямилась, глубоко вдохнув. Горькое осознание пробилось сквозь усталость и страх.
Я поступила правильно. Сразу. Жестко. Бросив ему в лицо доказательства махинаций Анны, которые копила месяцами, как оружие последнего шанса. Это была не месть. Это была стратегия. Я отняла у Анны главное — ее статус непогрешимой «правой руки», ее опору в лице Виктора. Я посеял семя сомнения в самом сердце его империи. Теперь она для него — угроза. Предатель. Слабое звено.
Горькая ирость ситуации щекотала горло, вызывая новые спазмы. Виктор не станет мстить Анне за меня. За те слезы, что я лила в подушку пять лет назад, за унижения, за боль от его равнодушия. Нет. Он не из тех, кто воюет за чужие обиды. Он воюет за власть. За контроль. И предательство в его собственном стане — это посягательство на самое святое. Он разберется с ней не как с обидчицей своей бывшей жены, а как с вором, подрывающим фундамент его королевства. За темные дела, что она вела у него за спиной, он ее не простит. В этом я была уверена. В этом был его характер, который я, оказывается, знала лучше, чем думала.
Но этого мне было мало. Просто лишить Анну покровительства? Отдать ее на суд Виктора, холодный и расчетливый, лишенный той ярости, которую она заслуживала?
«Нет, — подумала я, глядя в свои собственные глаза в зеркале. В них уже не было страха. Только решимость, холодная и острая, как клинок. — Нет, Виктор. Ты не получишь ее. Правосудие за мать, за ту попытку убийства в прошлом, за все, что она сделала… оно должно быть моим. Только моим. Я лишь отняла у нее тень, под которой она пряталась. Теперь мы встретимся на равных. Или почти на равных».
Мысленно я вернулась к тому, что только что увидела. Не к его гневу, не к угрозам. К нему. Виктору.
За пять лет брака я видела его уставшим, раздраженным, сосредоточенным, иногда — снисходительно-нежным. Но тем мальчиком из прошлого, пылкими и одержимым, он уже не был. А сегодня… сегодня я увидела нечто иное.
Время, казалось, обошло
