его стороной. Ни седины в темных, идеально уложенных волосах, ни морщин у глаз. Но это была не молодость. Это была законсервированная мощь. Он стал… массивнее. Не телом — хотя и плечи казались шире, осанка — незыблемее. Нет. Он стал массивнее присутствием. Он заполнял пространство не как человек, а как явление. Глыба льда, выточенная годами абсолютной власти. В его спокойствии не было человеческого тепла. Была лишь титаническая, пугающая сила сдержанности. Он не старел. Он кристаллизовался. Закалялся в своем собственном всемогуществе.
И это осознание било сильнее любой его угрозы. С тем юношей, которого я знала в прошлом, можно было спорить, его можно было растрогать, разозлить, увлечь. С этой ледяной глыбой… с ней можно было только столкнуться. И быть раздавленным или отскочить, оставив на ней лишь царапину.
Я снова умылась, на этот раз тщательно, приводя себя в порядок. Поправила платье. Спрятала дрожь в руках, сжав их в кулаки. Кулон тихо трещал у меня на груди, напоминая о тикающих часах.
Я вышла из уборной. Зал ресторана был почти пуст. Официант почтительно кивнул, не задавая вопросов. Я прошла к выходу, чувствуя на спине невидимый вес его отсутствия. Он ушел на войну с Анной. Но эта война была лишь прелюдией.
Теперь мне нужно было готовиться к своей. К последней дуэли. И к тому, что скоро, очень скоро, мне нечего будет скрывать. Мой сын заявит о себе миру. И его отец, эта ледяная глыба, неизбежно почует правду.
Я вышла на холодный ночной воздух. Он обжег легкие, но был чистым, свободным от давления его присутствия. Я сделала глубокий вдох.
Первая атака была отбита. Враг расколот. Но главное сражение — за право на правду, на месть и на будущее моего ребенка — было еще впереди. И на этот раз у меня не будет магического щита. Только я сама. И та ярость, что копилась двадцать три года.
Глава 52. Трещина
Мысль была единственной, ясной и звенящей, как колокол: Домой. Сейчас же. Каждый нерв звеняще сообщал об этом. Амулет на груди был не просто теплым — он пылал, и тонкая сеть трещин под пальцами ощущалась как ледяные молнии на горячей коже. Он не выдержит. Не знаю, сколько еще — минут, секунд — но не выдержит. Нужно исчезнуть. Сейчас.
Я почти выбежала из ресторана, подгоняемая паникой, которую наконец отпустила. Холодный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. И тут я увидела его.
Он стоял в двадцати шагах, спиной ко мне, у открытой двери своего черного автомобиля. Одна рука была засунута в карман брюк, в другой он держал телефон. Его осанка, даже в такой, казалось бы, расслабленной позе, излучала неоспоримую власть. Я замерла на мгновение, надеясь, что он не обернется. Затем, прижав сумку к боку, словно она могла скрыть растущую тревогу и скрытую магией амулета выпуклость живота, я быстрым, целенаправленным шагом пошла к своей машине.
Ключ уже был в моей дрожащей руке. Я потянула за ручку, дверь приоткрылась с тихим щелчком. Еще секунда…
Мощная, обезличенная рука в темном рукаве налегла на дверь сверху и захлопнула ее с глухим стуком, от которого вздрогнуло все мое тело. Я обернулась.
Виктор. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах — дорогой парфюм, холодный воздух и что-то глубокое, первозданное, его. Его лицо было бесстрастным, но в серых глазах бушевала буря — не ярость после разговора с Анной, а что-то более сосредоточенное, более опасное. Взгляд, прикованный ко мне.
— Задержись, — сказал он. Голос был низким, без интонации. Не просьба. Констатация.
Сердце ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Я собрала все остатки дерзости, что еще тлели в пепле моего спокойствия.
— Зачем? Встреча окончена, — мои пальцы снова потянулись к ручке.
Его рука легла поверх моей, не грубо, но с такой непреложной силой, что мои суставы слабо хрустнули.
— Я сказал, задержись.
Паника, черная и липкая, поднялась по горлу. Не сейчас. Только не сейчас.
— Меня не волнует, что вы хотите, — сорвалось с губ, и я тут же прокляла себя за этот срыв, за предательскую дрожь в голосе, которую уже не скрыть. — Вы мне больше не муж, чтобы отдавать приказы.
Он не отреагировал на выпад. Его взгляд скользнул по моему лицу, по сжатым в белых кулаках рукам, на мгновение задержался на вороте пальто, под которым я чувствовала жгучий свет амулета.
— Либо ты садишься в мою машину, — произнес он с мертвенной четкостью, — либо я затолкаю тебя туда силой. Выбирай.
Это не была истерика. Это был холодный расчет. И я знала — он сделает это. Прямо здесь, на парковке, на глазах у швейцара. Его репутации это не повредит, а мое сопротивление сломает, как тростинку.
— Угрожаете? — выдавила я, пытаясь вдохнуть воздух, который казался густым, как сироп.
— Констатирую факт.
Внутри все оборвалось. Страх, который я так ненавидела, который клялась никогда больше не чувствовать перед ним, накрыл с головой, ледяной и парализующий. Сопротивляться было бессмысленно и опасно. Любая борьба могла ускорить то, чего я боялась больше всего.
Я стиснула зубы до боли, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза ярости и бессилия. Не глядя на него, я рванулась от своей машины и направилась к его. Он шел следом, его присутствие давило на спину, как физическая тяжесть.
Я села на пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась, отрезав меня от мира. В салоне пахло кожей, дорогим деревом и им. Его пространство. Его клетка.
Дрожащие руки инстинктивно сжались на коленях, а затем одна из них судорожно потянулась под пальто, к источнику тепла и тревоги на груди. Я сжала амулет в ладони. Сквозь кожу я чувствовала не просто трещины — я чувствовала, как магия истекает из него, как кровь из раны. Он трещал, тихо, на грани слуха, но для меня это был грохот обрушающейся скалы.
Страх вернулся. Не просто нервозность или тревога, а животный, всепоглощающий ужас. Худший сценарий, которого я боялась все эти месяцы, мог развернуться прямо здесь, в метре от него. Амулет расколется — и тогда… Тогда вокруг меня волной разольется мой истинный запах, тот, который он знал двадцать три года назад, запах Ланы. И в тот же миг платье обвиснет, а под ним проявится круглый, твердый живот, который уже невозможно будет скрыть или объяснить. Восьмой месяц. Он все увидит. Все поймет.
Я сидела, не дыша, глядя в темное стекло,
