меня глаза. И в них, сквозь золотой звериный огонь, пробился луч чистого, леденящего осознания.
Игра была окончена. Правда вышла на свет. И теперь мы сидели лицом к лицу — он, Альфа, узнавший свою потерю и нашедший невозможное, и я, та, кто принесла ему эту правду, и с ней — новую, доселе невиданную угрозу в виде жизни, теплившейся у меня внутри.
Мир сузился до пространства между нашими лицами. До его золотых глаз, пылающих в полумраке, как два захваченных врасплох солнца. До хриплого звука его дыхания, вырывающегося сквозь стиснутые зубы. Я видела, как в них борются шок, ярость и что-то третье, дикое и незнакомое. Осознание.
Оно пришло не с вопросом. Оно обрушилось тихим, абсолютным приговором, который прозвучал где-то в глубине его взгляда, прежде чем достиг его губ.
Его руки на моих плечах не ослабли. Они застыли, превратившись из тисков в монументальные глыбы, пригвождающие меня к месту. А потом одна из них сдвинулась.
Не резко. Медленно, с пугающей, неотвратимой точностью. Его ладонь, огромная и горячая, скользнула с моего плеча, прошла по руке, сжимавшей пальто, и накрыла мои костяшки, все еще вцепившиеся в ткань. Он не отрывал от меня взгляда. Золотой огонь в его радужках колыхался, отражая бурю внутри.
Он разжал мои пальцы. Один за одним. С невозмутимой, почти ритуальной силой. Я не сопротивлялась. Во мне не осталось силы. Был только леденящий ужас и оглушительный гул в ушах.
Пальто отпало, открывая плотную, растянутую ткань моего платья. Контур был неоспорим. Высокий, твердый, живой.
Его ладонь легла поверх него.
В этот момент мой сын, будто почуяв прикосновение, отличное от моего, отозвался. Не толчком. Целой волной движения, переката, мощного и неоспоримого. Виктор вздрогнул, как от удара током. Его пальцы рефлекторно впились в ткань, прижимаясь к жизни, бьющейся под ней. Золото в его глазах вспыхнуло ослепительно ярко, почти белым.
— Ты, — вырвалось у него. Слово было не звуком, а выдохом ярости, смешанной с чем-то таким глубоким и первобытным, что у меня по спине пробежали мурашки. — Это ты. Все это время.
Он не спрашивал. Он знал. Его звериная сущность, его нюх, его инстинкты сложили пазл быстрее, чем это смог бы сделать любой логический ум. Лана. Беременность. Возраст, который не сходился, но теперь не имел значения перед лицом этого чуда, этой невозможной правды.
Я попыталась заговорить, сказать что-то — ложь, оправдание, проклятие. Но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Страх душил меня, давил на мочевой пузырь, сжимал легкие. Я чувствовала, как по щекам текут горячие, бессильные слезы.
Его взгляд, прикованный к месту, где его рука лежала на моем животе, медленно поднялся. Встретился с моим. И в нем я увидела смену режимов. Дикий шок и ярость начали отступать, сжиматься, замораживаться. Из этой кипящей лавы проявлялась сталь. Холодная, отточенная, смертельно опасная.
Он отстранился. Убрал руку. Откинулся на спинку водительского сиденья. Пространство между нами увеличилось на полметра, но давление не ослабло — оно стало другим, более тяжелым, как атмосфера перед ураганом.
— Объясни, — сказал он. Голос был низким, ровным, лишенным всякой интонации. Это был голос судьи, выносящего вердикт, а не задающего вопросы. — Кто ты. Что ты. И чей это ребенок.
В его вопросах не было места для сомнений в отцовстве. Он уже все решил. Он требовал лишь механику чуда. Магию? Путешествие во времени? Клонирование? Для его аналитического ума, только что столкнувшегося с реальностью магии, это была теперь просто новая переменная в уравнении. Переменная по имени Я.
Я сглотнула ком в горле, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки своей воли. «Лги, — кричал инстинкт. — Лги как никогда в жизни». Но его глаза, эти ледяные, всевидящие золотые диски, выжигали всякую ложь еще до того, как она могла родиться.
— Я… — мой голос сорвался, хриплый и чужой. — Ты не поверишь.
— Попробуй, — парировал он без единой секунды на раздумье. — И помни. Ты не выйдешь из этой машины, пока не получу правду. Всю. И если ты попытаешься соврать… — его взгляд снова, намеренно, медленно скользнул к моему животу, — я буду задавать вопросы ему. Мне кажется, он уже откликается.
Это была тихая, рассчитанная жестокость. Удар ниже пояса в самом прямом смысле. Он видел мою слабость, мою точку максимальной уязвимости, и наносил удар точно в нее. Я почувствовала, как нутро сжимается от нового витка страха. За сына.
И тогда, сквозь страх, пробилась ярость. Тупая, отчаянная, животная ярость загнанной в угол матери.
— Не смей, — прошипела я, и в моем голосе впервые за этот кошмар прозвучала сила. — Не смей даже думать о нем как о рычаге.
Он лишь приподнял бровь. Ничего не ответил. Просто ждал. Его молчание было страшнее любых угроз.
И я сломалась. Не полностью. Но та часть, что годами тащила груз этой невероятной тайны, устала. Слова потекли сами, обрывистые, наполненные горечью.
— Я — Лианна. И я — Лана. Та, которую ты нашел в прошлом. Та, которую чуть не убила твоя верная Анна, отдав меня на потеху и смерть тем ублюдкам. Я не умерла. Я… вернулась. Сюда. В свое время. Но с опозданием. Теперь ты все знаешь. Доволен?
Я выпалила это, не глядя на него, уставившись в темное окно, за которым проплывали редкие огни. В салоне воцарилась тишина. Густая, как смола.
Я ждала взрыва. Отрицания. Смеха. Чего угодно.
Но он просто сидел. Дышал ровно. Потом, через вечность, произнес:
— Анна.
В одном слове прозвучала вся ярость вселенной. Но не за меня. За предательство, за покушение на то, что он считал своим еще тогда. За то, что она осмелилась скрыть это.
— Она умрет за это, — сказал он просто, как о погоде.
— Нет! — я рванулась к нему, но ремень удержал. — Ее смерть будет моей! Ты не имеешь права! Ты даже не верил в мое существование пять минут назад!
Он повернул голову. Взгляд был пустым.
— Ты ошибаешься. Я имею право на все, что связано с тем, что принадлежит мне. А ты, — его глаза снова скользнули по моему лицу, по животу, — и то, что ты носишь, теперь окончательно и бесповоротно принадлежите мне. Никаких дискуссий.
Холодок страха сменился ледяным бешенством.
— Я — не вещь! И он — не собственность!
— В моем мире — да, — отрезал он. И завел машину.
Двигатель заурчал, низко и угрожающе. Он плавно тронулся с обочины и выехал на пустынную ночную трассу. Не в сторону моего дома.
— Куда ты везешь меня? — голос снова предательски задрожал.
— Туда, где ты будешь в безопасности.
