за которым проплывали огни города. Я чувствовала, как он садится за руль, как машина плавно трогается с места. Тишина в салоне была густой, натянутой, как струна.
И тогда он заметил. Я не видела его взгляда, но почувствовала его — тяжелый, изучающий, скользнувший с моего профиля вниз, к руке, сжимающей что-то под тканью.
— Зачем тебе эта штука? — спросил он вдруг. Его голос в замкнутом пространстве прозвучал громче и резче, чем на улице.
Я медленно повернула голову, надеясь, что лицо выражает лишь недоумение и раздражение.
— Что?
— Эта безделулка на шее, — он не смотрел на дорогу, его взгляд был прикован к тому месту, где мои пальцы впивались в ткань, прижимая амулет. — Зачем она тебе? Обычно ты не носила украшений. Особенно таких… дешевых на вид.
В его голосе не было любопытства. Был холодный, аналитический интерес. Охотника, учуявшего странность в поведении добычи.
— Подарок, — буркнула я, отводя взгляд обратно к окну. — Сентиментальная ценность.
Он ехал еще несколько минут молча. Напряжение в салоне росло, достигая точки кипения. Амулет в моей руке казался теперь раскаленным углем, его треск отдавался в костях.
И тогда он сказал это. Спокойно, как будто обсуждал погоду, но каждое слово било, как молоток по хрусталю:
— Зачем тебе вещь, которая скрывает запах?
Мир остановился. Звуки улицы заглохли. В ушах зазвенело. Я невольно повернулась к нему, и на моем лице, должно быть, отразился настоящий, немой ужас. Я не смогла его скрыть. Не смогла быстро сообразить, что ответить.
Он видел. Видел мой испуг. И его серые глаза сузились, в них вспыхнуло понимание, дикое и невозможное.
— У тебя его нет, — прошептал он, больше сам для себя, но эти слова прозвучали в тишине как приговор.
И в этот самый момент, будто в ответ на его прозрение, в моей ладони раздался тихий, но отчетливый ЩЕЛЧОК. Что-то маленькое и острое впилось в кожу. Тепло амулета погасло, сменившись нейтральной прохладой металла и камня.
Трещина стала разломом.
Я сидела, не дыша, ожидая, что вот сейчас мир перевернется. Что он почует. Что он увидит.
Конец игры. Начало чего-то неизбежного и страшного.
Глава 53. Расплата, ребенок и запах прошлого
— Останови машину!
Крик вырвался из меня сам, пронзительный и полный животного ужаса. Моя ладонь судорожно сжимала остатки амулета — острые осколки впивались в кожу, но магии в них не осталось. Только холодное, мертвое серебро. Я пыталась прикрыться пальто, бессмысленно натягивая его на живот, как будто тонкая ткань могла скрыть выпуклость, которую теперь ничто не маскировало. Сын отозвался на мой ужас — сильным, протестующим ударом изнутри. Он здесь. Он все почувствует.
И Виктор… Виктор не остановился. Его лицо в полумраке салона было каменной маской. Затем, с резким визгом шин, машину рвануло на обочину. Кузов замер. Тишина стала оглушительной.
Я с ужасом посмотрела на него. Мой мир рухнул. И то, что я увидела, заставило кровь застыть.
Холодный Альфа исчез. Он сидел, вцепившись в руль, его мощная грудь судорожно вздымалась, делая глубокие, жадные, хриплые вздохи — будто человек, вырвавшийся из-под воды. Будто все это время он не дышал. Его глаза светились в темноте салона нечеловеческим желтым светом, цветом расплавленного золота. Под его пальцами пластик руля затрещал.
— Виктор, открой мне дверь, — прошептала я. Его запах бушевал в замкнутом пространстве — густой, доминантный, раскаленный. Он обжигал гортань.
Он молчал. Казалось, превратился в статую из напряжения. Но прежде чем я что-либо поняла, его руки сметливой, неоспоримой силой обхватили меня. Не грубо, но с такой абсолютной властью, что сопротивление было немыслимо. Он не просто потянул меня — он развернул. Одним движением я оказалась не на его коленях, а лицом к нему, усаженная на самом краю пассажирского сиденья, но так, что наши колени уперлись друг в друга, а он навис над всем моим пространством, загородив дверь, окно, весь мир.
— Отпусти! Что ты делаешь?! — ярость и страх вырвались наружу. Я попыталась отпрянуть, но его руки, лежащие на моих плечах, были как тиски из стали и живого напряжения.
Он не слушал. Его взгляд, этот жгучий золотой взгляд, был прикован к моему лицу с такой интенсивностью, что казалось, он видит сквозь плоть, сквозь кости. От того холодного, расчетливого существа не осталось и следа. Он был весь — воплощение дикого, неконтролируемого шока и голода.
И затем он начал… дышать. Но не так, как дышат люди. Его ноздри расширились, вбирая воздух с короткими, хриплыми звуками. Он не погрузился в мою шею. Нет. Он оставался лицом к лицу, но его голова чуть склонилась, и он вдыхал пространство между нами. Вдыхал мой воздух. Жар его дыхания обжигал мне губы, щеки.
Он медленно, почти с болезненной тщательностью, провел взглядом по моим чертам — от влажных от страха глаз к дрожащим губам, к линии подбородка, к шее, где пульсировала жилка. Его собственное лицо было искажено внутренней борьбой — мускулы на щеках дергались, губы были плотно сжаты, но через них с силой вырывалось это неровное, хриплое дыхание.
— Ты… — это был не голос, а низкий, сорвавшийся с глубины рык, полный такого недоумения и ярости, что мне стало физически больно. — Это невозможно.
Его руки на моих плечах сжались сильнее, не причиняя боли, но полностью лишая возможности двинуться. Он был так близко, что я видела мельчайшие детали — темные точки в его золотых радужках, капельку пота на виске, пульсацию вены на шее. Наши лбы почти соприкасались. Весь мир сузился до пространства между нашими лицами, до этого жгучего взгляда и до запаха — его, вышедшего из-под контроля, и моего, теперь абсолютно открытого, того самого, который он знал двадцать три года назад. Запах Ланы.
И тогда его взгляд, скользивший по моему лицу, резко, словно наткнувшись на невидимую преграду, упал вниз. На мои руки, все еще судорожно прижимающие пальто к животу. На ту самую выпуклость, которую уже невозможно было скрыть или отрицать.
Золотой огонь в его глазах вспыхнул с новой, ослепительной силой. Рычание в его груди оборвалось. Наступила мертвая тишина, в которой было слышно, как бьется не одно, а два сердца. Мое — бешено, отчаянно. И его — тяжело, мощно, как барабанная дробь судьбы.
Он замер. Его дыхание остановилось. Вся ярость, все шоковое неверие в его позе, в лице, вдруг застыли, сменившись чем-то другим. Чем-то бесконечно более сложным и страшным.
Он медленно, с ледяной, пугающей контролируемостью, которая была страшнее его предыдущей дикости, поднял на
