подзаработать, требовалось всего-то ничего — вложиться в контрабанду наркотиков. Просто до гениальности. И вы, Дарко, вложились, изъяв из оборотных средств фабрики пятьдесят рё. Изъяли вы их не просто забрав из кассы, нет, — коррехидор усмехнулся, — будучи отличным бухгалтером, вы позаботились, чтобы недостачу было сложно обнаружить. Вы надеялись, что ваша авантюра с баркой «Невинный цветок» выгорит, вы расплатитесь с долгом, вернёте деньги назад в отцовский бизнес, да ещё и заработаете. Но, увы, ваши подельники оказались слишком глупыми и слишком жадными. Они попытались провезти «специй» больше, чем нужно. Барку «Невинный цветок» арестовали, и все ваши деньги погорели. А тут ещё, как на зло, въедливый Ватари обнаружил недостачу. И не просто обнаружил, он сообщил вашему отцу и принялся бить тревогу, требовать аудита. Уже одно это указывает, что сам Ватари не имеет к хищению денег никакого отношения. Это я говорю так, на всякий случай, чтобы у вас не возникла шальная мысль сваливать вину на младшего партнёра, — Вил любезно улыбнулся, — ваш отец был сильно озабочен пропажей столь значительной суммы, как пятьдесят рё, но вы были вне подозрений. Господин Донгури готов был посчитать виновными кого угодно, только не своего собственного сына: Ватари, халатное отношение к бухгалтерскому учёту в филиалах. Одним богам ведомо, какие ещё причины были у него в голове. Но всё изменили вот эти самые корешки от билетов на ставках, которые вы столь неосмотрительно позабыли в кармане своего пиджака из фиолетового бархата. Кстати, — коррехидор сделал паузу, — вы не просветите меня, где этот самый пиджак находится в данный момент? Ваш камердинер Титу тщетно пытается разыскать его уже почти что неделю.
— Это риторический вопрос или господин полковник ждёт от меня ответа? — прищурил глаза Дарко.
— Ждёт, ещё как ждёт, — заверил Вил, — можно даже сказать, жаждет. Так, где ваш пиджак? Тот самый, в котором вы щеголяли в вечер убийства.
— У меня четверть сотни пиджаков, — пожал плечами Дарко, — пиджаков, сюртуков, курток, жакетов для верховой езды, прогулок и охоты. Все они находятся в ведении моего лакея. У него и узнайте.
— Именно Титу и привлёк наше внимание к пропаже. Что скажете?
— Скажу, что понятия не имею, — парень украдкой бросил взгляд на мать, и та едва заметно ободряюще кивнула, — может, висит в гардеробной, где-то в глубине за прочим платьем, или отдан в чистку. А, возможно, я оставил его где-то в клубе или у приятеля. Не понимаю, к чему поднимать шум из-за рядового пиджака, красная цена которому не больше четверти рё!
— Оставим на время фиолетовый пиджак в покое, — отмахнулся коррехидор, — и возвратимся к событиям того злополучного вечера, когда ваша тётка Эрмина вызвала нас сюда, в Желудёвый замок, чтобы мы помогли разобраться с призраком. Ваш отец обвинил своего камердинера в пропаже фамильных часов. Эту часть разговора мы с госпожой Таками слышали сами, когда в очередной раз предприняли тщетную попытку переговорить с господином Донгури. Сато не смог вам простить изгнанную с позором горничную и воспользовался возможностью донести вашему родителю о ваших порицаемых склонностях. Он предъявил доказательства вашей игры на бегах.
— Оболгал, — обличительным тоном проговорила баронесса, — нагло, бессовестно и отвратительно оболгал моего мальчика. Представляю, как это было! Хаято и так в последнее время был крепко недоволен нашим сыном, а тут ещё эти идиотские бумажки! Представляю, как он вышел из себя. Не думала, что обычный лакей способен на такие интриги.
— Не стоит недооценивать слуг, — ответил коррехидор, — они видят, слышат и понимают намного больше, чем считают их господа. Господин Донгури решает поговорить с вами, Дарко. Это был ещё один ваш визит, о котором вы скромно умолчали. Я не знаю, посылал ли ваш отец за вами кого-то, или же вы сами вернулись, не суть. Только разговор между вами произошёл наисерьёзнейший. Вашему отцу не составило труда соотнести исчезновение денег и проигрыш сына. Ещё за обедом он с немалой гордостью отзывался о ваших бухгалтерских способностях, поэтому сложность обнаружения пути похищения пятидесяти рё не вызвала у него удивления. И тут на первое место выходит аудит. Возможно, господин Донгури заговорил о нём, чтобы дать вам возможность одуматься и возвратить деньги в кассу, или же он хотел покаянного признания. Ждал, что вы упадёте перед ним на колени, чистосердечно сознаетесь в содеянном и дадите тысячи клятв не повторять подобного впредь, но вы не стали каяться. Вы упёрлись рогом.
Дарко лишь усмехнулся, словно давал понять, насколько смехотворными ему кажутся умозаключения коррехидора. Тот продолжал.
— Вы упёрлись, стали всё отрицать и указывать на клевету со стороны слуг и прочих завистников. Уверен, отец не сказал вам, откуда он узнал про ипподром «Беговой» и ваши проигрыши. Вы подозревали скорее Ватари. Возможно, у вас мелькнула мысль о частном детективе, и вы попытались очернить младшего партнёра в глазах отца. Только этот ход не сработал, — усмехнулся Вил, — думаю, он произвёл совершенно обратное впечатление: Хаято заговорил о карательных мерах, кои готов принять по отношению к растратчику. Не удивлюсь, что он действовал в своём стиле: не поскупился на грозные обещания, среди которых не последним было лишение наследства и обращение в Палату Корней и Листьев с целью признания изгнания из семьи и клана. А вот это было уже серьёзно. Вы сложили в голове пазл из полного, стороннего аудита, нахождения путей хищения денег и последствий. Воспрепятствовать реализации этого варианта развития событий могла лишь смерть Хаято Донгури. Вы схватили со стенда первую попавшуюся под руку катану и вонзили клинок в горло отца.
Баронесса ахнула и зажала рукой рот.
— Я далёк от мысли, что вы заранее спланировали убийство. Вы, господин Дарко Донгури, поддались гневу, который застил вам разум в тот момент. Гнев, в котором недовольство строгим отцом (а вы его вечно чем-то не устраивали) сплелось со страхом разоблачения и горячим желанием избегнуть ужасной судьбы лишённого наследства и изгнанного из клана человека. Гнев и двигал вашей рукой, гнев и страх сделали из вас отцеубийцу.
Баронесса с ужасом смотрела на коррехидора, а Дарко, напротив, слушал его с таким выражением на лице, какое бывает у ребёнка, когда ему няня рассказывает перед сном интересную сказку.
— Ваше повествование тронуло меня до глубины души, — проговорил он, вздохнув, — вы в университете ра́куго не увлекались? Жаль, жаль. Из вас вышел бы превосходный чтец, снискали бы
