в прошлом месяце.
Ах-ма никогда не дарила мне платьев или чего-нибудь хорошего. Она дарила мне только эти дурацкие математические книжки.
Я морщусь, когда вхожу следом за Эллой — я знаю, что попаду в беду за то, что иду «не по-девичьи», но мои ноги не слушаются.
Когда мамины глаза останавливаются на мне, мне кажется, меня сейчас вырвет. Сердце колотится так быстро, что я боюсь, оно выскочит прямо из груди. Я вижу, что она в ярости, и она намерена выместить это на мне прямо перед Эллой, чтобы мне было ещё хуже.
— Как ты это называешь? — Её глаза устремлены на телевизор.
Я смотрю туда же. На экране детская передача, звук такой тихий, что его почти не слышно. Так дело не в игрушках? Я в замешательстве.
— Ты думала, я не найду, что ты сбежала из своей комнаты, чтобы смотреть телевизор?
Я…что? Мой рот открывается и закрывается, а глаза мечутся между ней и экраном.
Сбежала? В прошлый раз, когда я попыталась это сделать, мама заперла меня в тёмной горничной, где не было света. Это длилось недолго, но казалось вечностью. Я ненавижу сидеть в темноте и в тишине, а звук капающего крана — кап-кап-кап — сводил меня с ума. Я не хочу туда снова.
— Я не сбегала, — говорю я тихо, как мышь, потому что она, кажется, злится ещё больше, когда слышит меня.
Мама движется так быстро, хватает меня за руку и тащит прямо перед телевизор. Слёзы жгут мои глаза от того, как её ногти впиваются в мою кожу. Если я скажу, что мне больно, будет только хуже.
Кажется, Элла ахнула у нас за спиной, и чудовище внутри меня переворачивается. Оно тёмное и красное, и оно хочет ломать вещи и кричать на Эллу, маму, папу, моих тупых учителей, которые постоянно жалуются маме на то, что я делаю в школе.
— Не ври мне, — говорит мама.
— Я не вру, — пытаюсь удержать голос ровным, хотя чудовище внутри дышит огнём в моём животе. Огонь растекается по груди, до кончиков пальцев рук и ног. Горит. Кажется, я вот-вот взорвусь, как большие бомбы в кино. Готова рухнуть и сжечь всё вокруг.
— Сэйбл…
— Это, чёрт возьми, была не я!
О нет.
Мамины жёсткие, костлявые пальцы впиваются в мои волосы. Я вскрикиваю, когда пряди резко дёргают назад, к дивану. — Семилетним девочкам не положено так выражаться.
Она отпускает меня. Я пытаюсь сесть, хватаясь за больное место на голове и стараясь изо всех сил не расплакаться. Мои кулаки трясутся. Чудовище во мне хочет наброситься на неё, так сильно хочет, но я… кажется, я не могу дышать.
О нет, нет, я правда не могу дышать.
— Это была я, — торопливо говорит Элла, колеблясь, но не решаясь протянуть руку к маме.
Почему она плачет? Это не на неё кричит мама.
Она даже не почувствовала себя виноватой, что на меня свалили её проступок, пока мама не начала причинять мне боль. Наверное, она бы и слова не сказала, если бы худшее, что сделала бы мама, — это заперла меня в комнате, как обычно.
Я провожу рукой по глазам, когда слёзы наконец вырываются наружу. Внутри всё гудит, я перегружена. Всё, что я чувствую, — это тёмное, пылающее, опасное чудовище, которое вечно втягивает меня в неприятности.
— Мама, пожалуйста, это моя вина, — умоляет Элла, стоя слишком далеко, чтобы предотвратить что-либо ещё.
— Убирайся, Элла, и перестань реветь, — резко бросает мама. — Это в стиле твоей сестры.
— Мама…
— Элленор.
Она резко вдыхает. На секунду мне кажется, она заступится за меня, как говорит мой учитель, должны делать старшие сёстры. Но затем Элла опускает голову и отступает.
— Хорошо.
Она уходит. Конечно, уходит. Элла не такая, как я. Я так старалась быть на неё похожей, но она идеальна, умна, красива, и все в школе её любят. Её не оставляют на дополнительных занятиях, и её всегда берут в команду на перерыве.
Может быть… может быть, если бы я не была такой глупой, со мной бы ничего этого не происходило. Я просто хочу быть больше похожей на Эллу, но у меня не получается. Каждый раз, когда я пытаюсь, ничего не выходит.
Ярость застилает глаза слезами, когда я с ненавистью смотрю на дверь, в которую она вышла, но они не падают.
— Ты знала, что твой отец изменил мне, когда я была беременна тобой, Сэйбл?
Мой взгляд прикован к маме. Она смотрит не на меня. Она звучит почти… грустно сейчас. Но я не дура. Мама никогда по-настоящему не грустит. Она лишь окрашивает свой гнев в разные цвета, когда говорит со мной.
Я не люблю эту историю.
Она никогда не рассказывает больше этого, но в прошлый раз она сказала, что отправила меня пожить к тёте на месяц, и я вернулась с огромными синяками, которые должны были остаться навсегда, потому что тётя била сильнее мамы, и от этого оставались настоящие шрамы.
— Это был первый раз, когда я смогла понять, — говорит она, глядя потерянно куда-то на стену над моей головой. — Он встретил женщину в баре, и я почувствовала её запах на нём, когда он вернулся домой.
Я хмурюсь, хватаясь за свою рубашку, чтобы она не видела, как у меня трясутся руки. Сейчас произойдёт что-то плохое. Я чувствую.
Её злые глаза опускаются на меня. — У меня была возможность избавиться от тебя, прежде чем ты родилась. Моё самое большое сожаление — что я не воспользовалась этой возможностью.
Нет, нет, нет, нет, нет.
У меня мутит в животе, и слёзы, которые я так отчаянно пыталась сдержать, льются ручьём. Почему моя мама так сильно меня ненавидит? Я пыталась быть хорошей. Я пыталась делать всё, что она говорила.
Она говорит такое Элле?
Секунду подумав, я знаю ответ — нет. Мама, папа, Ама, бабушка — никто из них никогда не говорит с Эллой так. Только со мной и с красным чудовищем, которое они, должно быть, видят во мне растущим.
— С того самого дня, как ты появилась в этом мире, оравшая так долго, что врачи нервничали, ты не была ничем иным, как наказанием.
— Но… но это была не я, кто смотрел телевизор. Это была Элла! Она это сделала. Она сама сказала! Я была в постели. Вообще не выходила! — лепечу я. Моя ненависть переполняет меня, сбивая с толку.
— Дело не только в телевизоре, Сэйбл, — шипит она.
Я вздрагиваю. Чудовище щёлкает зубами.
— Дело в том, что ты не способна
