ГЛАВА 5
К следующей неделе я начинаю понимать, как обстоят дела на академическом фронте.
Курс английской словесности не так уж невыполним (моему профессору плевать, обоснованны ли мои суждения, ей важно лишь, чтобы я отстаивала их с пеной у рта). Психология оказалась не такой уж туманной, как я думала (в безумии человеческого поведения есть своя методика). Вычислительная биология — сущий пустяк (даже если вечно хмурый взгляд доктора Карлсена немного нервирует). И, наконец, немецкий. Многорукое болото-убийца, кишащее акулами, тарантулами и разумными сосисками-карривурст, готовыми меня растерзать.
— Разве нет каких-нибудь программ репетиторства для тех, кто... не особо одарен в плане языков? — спрашивает Барб во время нашего еженедельного созвона, выслушав мои тридцатиминутные излияния германофобской пропаганды.
— Ничего не вписывается в мой график. Мне стоило озаботиться помощью раньше.
Например, еще в утробе матери.
— Но, думаю, я справлюсь. За первое задание я получила два балла из десяти, за второе — три. Ура восходящему тренду.
— Уверена, что справишься, Скар.
После того как Барб ушла от папы, после эпической битвы, в которой она отвоевала опеку надо мной, когда наша жизнь стала только нашей, Барб перевезла нас в Сент-Луис. Там она правит отделением ортопедической хирургии, как самодержавное государство. Её работа невообразимо ответственна, оплачивается почти неприлично и поглощает столько времени, что одна из моих школьных учительниц подозревала, будто я беглянка и тайно живу одна.
Она, вне всяких сомнений, и есть причина, по которой я хочу стать врачом. Клише, знаю, но это не возникло на пустом месте. Меня всегда тянуло к науке, но только когда я начала делать уроки в кабинете Барб, я осознала, насколько достойна восхищения её работа. То, как она меняет жизни. Широту её знаний и глубину заботы.
— Почему доктор Мэдден или доктор Дэвис не могут заняться твоим пациентом? — ныла я когда-то, когда она сказала, что не сможет прийти на мои соревнования.
— Потому что, — она перешла на шепот, — доктор Мэдден — засра... анец, а доктор Дэвис настолько феерически некомпетентен, что я до сих пор не уверена, за кого он болеет: за пациента или за болезнь. Миссис Рейес мучается от боли уже очень долго. Она заслуживает того, чтобы её лечил кто-то не заурядный, кто примет её всерьез. Согласна?
Мне тогда было четырнадцать, и это звучало логично. Я не только гордилась тем, какая Барб крутая, но и сама не хотела ничего больше, чем стать незаурядным врачом, который будет принимать людей всерьез.
И вот она я. Грежу о печеночной недостаточности, лишь бы сбежать от подготовки к MCAT.
— Кстати, — говорит Барб, — я на днях видела тренера Кумара.
Я вздрагиваю. Мой школьный тренер.
— Как он?
— Хорошо. Передавал привет. Спрашивал о тебе.
— И ты соврала, сказав, что я двенадцатикратная чемпионка NCAA и надежда олимпийской сборной?
— Я подумывала об этом, но потом вспомнила, что такие вещи фиксируются в официальных отчетах. Ну, знаешь, в интернете. В одном клике от поиска в Google.
Я вздыхаю.
— Он в ужасе? Я позорю свой старый клуб?
— Что? Нет. Скарлетт, ты же не адвокат по уголовным делам на зарплате у фармацевтических магнатов. У тебя была тяжелая травма. Все за тебя болеют.
Жду не дождусь, когда снова их разочарую.
— Как там любовь всей моей жизни?
— На данный момент занята запланированным вылизыванием собственных гениталий.
— Важное дело.
— Погоди, кажется, она хочет с тобой поговорить.
Пипсквик — помесь хаски и мопса, которую когда-то выставили на Facebook Marketplace из-за «скверного характера» (клевета и наветы) и «неискоренимой привычки ездить на заднице» (которая так и не была искоренена), — воет о своей любви ко мне и пытается облизать моё лицо через экран мачехиного телефона. Я сюсюкаю с ней минут пятнадцать, после чего ухожу на тренировку.
Сейчас предсезонка, а значит — физподготовка. Оттачивание навыков. Отталкивания, входы в воду, положения тела, вращения, правки — часы в зале, в прыжковом бассейне, в качалке, а потом еще часы дома, на занятиях, в постели, под аккомпанемент ноющей тревоги в затылке: вдруг всех этих тренировок окажется мало.
Я хороший атлет. Я столько раз пересматривала записи своих прыжков, что знаю это наверняка. Мое тело, наконец, сильное и здоровое. Мой разум... Разум иногда меня ненавидит. Особенно когда я стою на вышке, в десяти метрах над всей своей остальной жизнью.
Потому что десять метров — это высоко. Люди не осознают, насколько, пока им не приходится преодолеть пятьдесят ступеней, чтобы взобраться на башню. Они доходят до верха, смотрят вниз и внезапно чувствуют тошноту в желудке. Это высота трехэтажного дома. Целый особняк, растянувшийся между тобой и водой. За эти десять метров может случиться многое — включая ускорение тела до пятидесяти километров в час и превращение воды в самую твердую яичную скорлупу во Вселенной.
На вышке расплата наступает мгновенно и безжалостно. Права на ошибку нет. Плохой прыжок — это не просто неуклюже и унизительно. Плохой прыжок — это конец карьеры. Плохой прыжок становится последним.
— Бассейн закрывается в восемь, но не торопись, Ванди! — кричит мне снизу тренер Сима.
Я улыбаюсь, прижимая ладони к шершавому краю, и медленно выхожу в стойку на руках. Плечи, пресс, бедра — всё ноет той приятной, зажатой болью, которая означает контроль. Я задерживаюсь в этом положении, вытянувшись в идеальную прямую линию, просто чтобы доказать себе: я на это способна. Во мне есть то, что нужно. Это облегчение — видеть мир в другом масштабе. Освобождающее чувство: какими ничтожными кажутся все остальные отсюда — маленькие и неважные.
— Никакой спешки! Я тут вовсе не умираю от скуки!
Я фыркаю и позволяю прыжку выплеснуться из меня: согнувшись. Пол-оборота. Сальто. Еще одно. Я вхожу в воду, оставив после себя лишь горстку пузырьков. Когда я выныриваю, тренер сидит на корточках у края.
— Ванди.
Я подтягиваюсь на локтях, хватаясь за плечо. Не болит. Не кровит. Всё на месте.
— Да?
— Вот это уровень NCAA.
Я выжимаю воду из косы.
— Проблема в том, что я просил тебя сделать не этот прыжок.
Я оглядываюсь. Куда я зашвырнула свою тряпку?
— Ванди. Посмотри на меня.
Я смотрю. Приходится.
— Ты можешь и дальше делать свои «прыжки для психологической поддержки», да. Но у нас есть другие проблемы, на которых нужно сосредоточиться.
Он стучит костяшками пальцев у меня между глаз, будто проверяет кокосы в магазине.
— Тебе нужно работать над тем, что здесь.
— Я знаю.
— Тогда делай, что я говорю, и не смей менять прыжок, когда стоишь там, наверху.
Он вздыхает и качает головой.
— Всё нормально, малая. У нас есть время. Иди переодевайся. Вы все сегодня идете ко мне.
Пикник. Ежегодная традиция тимбилдинга. Он подмигивает мне, и морщинки у его глаз множатся в десять раз.
— Нет лучше вечеринки, чем вечеринка у тренера Симы.
Трагическая правда. Потому что вечеринка у тренера Симы — это обязаловка.
Я иду в раздевалку, бросив последний взгляд на то, как близнецы вместе отрабатывают прыжок вперед в группировке на трамплине. Раньше я тоже занималась синхронными прыжками, еще в Сент-Луисе, но в команде Стэнфорда нас всего пятеро, и это делает меня «лишней». Белла и Бри выступают вместе (два атлета, которые одновременно исполняют один и тот же прыжок и при этом выглядят идентично? Судьи обожают это дерьмо). Пен и Виктория в паре уже три года, и у них всё отлично. Может, в следующем году придет новичок и встанет со мной в пару. А может, я умру в одиночестве в долине слез, прижимая к груди карточки с неправильными немецкими глаголами. Кто знает?
До Симы я еду с Викторией, которая всю дорогу просвещает меня по поводу недавно подтвержденного случая бубонной чумы у человека. Мы приезжаем последними и оказываемся единственными двумя неудачницами без «плюс один».
