Уже сколько месяцев прошло с маминой смерти, а тот разговор, та непонятная клятва до сих пор не идут у меня из головы. И поговорить не с кем. Отец молчит, словно и не было ничего, а спросить у него я никак не решаюсь. Да и ответит ли он?
Рассказать бы Игнату. Раньше у меня не было тайн от брата, а теперь вот…
И не понял ведь ничего из того разговора, а сердцем чувствую – не меня одного он касался. Хоть и не сказано было об Игнате ни слова, а и его отцовская клятва не минет.
Думаю об этом каждый день, пытаюсь понять, вспоминаю, как оно было раньше, как мы жили до маминой болезни. И чем больше думаю, тем сильнее утверждаюсь в мысли, что родители относились к нам с братом по-разному. Отец всегда выделял Игната. Первенец, старший сын, Игнат даже внешне был похож на отца больше, чем я. И по характеру такой же отчаянный и решительный.
А мама… Любила ли меня мама больше, чем Игната? Не знаю. Помнится, когда болели мы, ночами просиживала у наших кроватей, играла с обоими, сказки читала двоим сразу. Но бывало, в ее взгляде, направленном на Игната, видел я не материнскую радость, а душевную боль. А на меня она смотрела по-другому. Не объясню, как, потому что и сам не понимаю. Но не было в ее взгляде ни тоски, ни боли, лишь одна светлая радость.
Характером я пошел тоже в маму: мягкий, нерешительный, грубым мальчишеским забавам предпочитающий рисование и музицирование. Кисейная барышня… Так отец однажды сказал про меня своему приятелю и деловому партнеру Льву Семеновичу Боголюбову. Сказал не со злом, а с легкой досадой, и тут же принялся хвалиться успехами Игната.
И сколько их еще было, таких моментов! Только раньше я их не замечал, а сейчас память услужливо предъявляла мне давние, почти забытые воспоминания, заставляет задуматься.
Решено! В ночном поговорю с Игнатом. Нет сил носить в себе это все. Может, брат объяснит то, до чего мне своим умом никак не дойти…
– …Может, брат объяснит то, до чего мне своим умом никак не дойти, – прочел Дэн и посмотрел на часы.
– А что там объяснять?! – удивился Гальяно. – Папашки, они все такие, любят сильных и наглых. А хлюпиков и сморкачей типа этого Андрюшеньки никто не любит. – Он говорил, а в голосе его отчетливо слышалась затаенная обида..
– Да, хлюпиков и сморкачей никто не любит, – вздохнул Туча, и они с Гальяно переглянулись.
– Ну, правда же, детский сад какой-то! – Гальяно с неприязнью посмотрел на дневник. – Пацану семнадцать лет, считай, наш ровесник, а в голове у него сплошной романтический бред! Ах, маменька! Ах, братец! Тьфу!
– Про знахаря интересно, – сказал Дэн задумчиво. – Его Лешаком звали, совсем как нашего лесного дядьку.
– Думаешь, это он? – Туча испуганно выпучил глаза.
– Ты дурак, что ли?! – Гальяно повертел пальцем у виска. – Это ж ему тогда под двести лет должно быть, а наше страшилище хоть и древнее, но не настолько же!
Они так увлеклись спором, что не заметили, как на лужайке появился Суворов.
– Эй, архаровцы, вы специально прячетесь так, что искать вас приходится с собаками? – спросил он, бросил быстрый взгляд на лежащий посреди покрывала дневник и нахмурился. – А кто вам разрешил покрывало в парк тащить? Кто потом его за вас от грязи отстирывать будет?
– Так мы же аккуратно, только на травку, – сказал Матвей, наблюдая, как Дэн осторожно прикрывает дневник бейсболкой.
– Начальнику лагеря рассказывайте про свое «аккуратно». – Суворов продолжал хмуриться. – Еще раз застану за порчей казенного имущества, будете на весь лагерь картошку чистить. Уяснили?
Они молча закивали в ответ.
– Армия какая-то, – буркнул себе под нос Гальяно.
Если Суворов его и услышал, то виду не подал, развернулся, пошагал в сторону главного корпуса.
Дэн натянул на голову бейсболку, дневник сунул за пазуху. Туча хотел было что-то сказать, но, видно, передумал, едва заметно пожал плечами.
После отбоя, вместо того чтобы улечься спать, они снова взялись за чтение дневника, но особо в этом деле не преуспели. В комнату заглянул Суворов, сказал строго:
– Гасите свет, архаровцы! Завтра подъем и пробежка, если вы вдруг забыли.
Не дожидаясь ответа, командир щелкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту.
– Спать, я сказал! – послышалось уже из коридора.
– А и правда спать охота, – зевая, сказал Гальяно. – Ведь этот упырь не шутит, поднимет завтра ни свет ни заря, а Андрюшка этот от нас никуда не денется.
– Конечно, не денется, – хмыкнул Матвей. – Он же мертвый уже давным-давно.
Туча что-то буркнул то ли одобрительное, то ли протестующее, с ним не поймешь.
– Слушайте, а вы Ксанке ключик отдали? – спросил Гальяно, зевая во весь рот.
– Не видели мы ее сегодня больше, – послышался из темноты голос Тучи.
– А что ее видеть-то?! Она же с Васькой в одном доме живет. Ваське можно было отдать, чтобы вернул.
– Сам отдам! – сказал Туча неожиданно резко.
– Ну, сам так сам, – не стал спорить Гальяно. – Просто столько нервотрепки было из-за этого ключика, а вы так и не отдали.
– Завтра отдадим, – положил конец разговорам Дэн. Вроде бы и сказал спокойно, а его сразу все послушались. И как у него так получается?
Раздумывать над этим феноменом Матвей долго не стал, как-то незаметно и плавно погрузился в глубокий сон.
Утро началось так же внезапно и так же гадко, как и в прошлый раз: с громкого рева Суворова «Архаровцы, подъем!». Одевались и умывались на автопилоте, а окончательно проснулись лишь у ворот.
– Снова на пробежку? – усмехнулся охранник, тот самый, который нашел их в лесу.
– Отныне каждый день! – Суворов улыбался так, как будто не было в его жизни большей радости, чем пробежка в семь утра. – За мной, архаровцы!
Бежать по извилистой лесной дорожке было не слишком удобно, но где-то на середине пути Матвей вдруг осознал, что получает удовольствие. Проснувшийся и взбодрившийся организм рвался в бой, жаждал и отжиманий, и приседаний – всего того, что еще вчера казалось каторгой.
– Не отставать! Быстро-быстро! – подбадривал их Суворов. – У меня сегодня изменения в программе.
– Небось пресс качать заставит, – задыхаясь, простонал Гальяно.
Оказалось, он ошибался, изменения в программе были куда интереснее. Командир назвал это азами рукопашного боя.
– Покажу вам кое-что, неразумным. Для самообороны пригодится. Не дай бог, конечно! Но в нашей жизни всякое бывает. Киреев, шаг вперед!
