Матвей проследил за его взглядом – вентиляционного окошка больше не было.
– Заколотили чем-то? – спросил удивленно.
– Не заколотили, а заткнули! – Луч света пошарил по стене, подтверждая догадку Гальяно. В вентиляционное окно был намертво вбит деревянный брус. – Замуровали… – Гальяно глубоко вздохнул.
– Как замуровали? – испуганно спросил Туча.
– Вот тебе и духота. – Гальяно словно и не услышал вопроса. – Духота, потому что притока воздуха больше нет. – Он оглядел погреб, наверняка прикидывая, сколько кислорода осталось в этой мышеловке и насколько его хватит четырем человекам. – До утра не дотянем… Ну, Суворов! Ну, гадина! Решил избавляться, так уж наверняка…
– Подождите, а дверь! – Туча тяжело встал, поднялся по лестнице.
– Дохлый номер! – Матвей очень хорошо помнил эту дверь, плотно подогнанную, с законопаченными и просмоленными щелями. – Попались мы, ребята…
– И ничего мы не попались! Сейчас мы этот кляп вытолкнем! – Гальяно снова осмотрелся, застонал. – Черт, черт, черт! Вот зачем он нас заставил ящики вынести! Знал, гад! Туча, а Туча, иди-ка сюда! Если я к тебе на плечи вскарабкаюсь…
– Не выйдет. – Под ложечкой засосало. – Тут глубина метра четыре, а вы же не акробаты. Да и брус этот, я думаю, он не голыми руками забивал. Не получится…
Молчавший все это время Дэн снова поднялся по лестнице, изо всей силы ударил ногой в дверь. Звук получился едва слышный. И даже если они начнут орать в четыре голоса, им еще очень повезет, если снаружи их кто-нибудь услышит. Такая звукоизоляция, черт ее возьми! И дверь открывается вовнутрь, ни вышибить, ни с петель снять. Попались…
Дэн еще раз врезал ногой по двери, к нему присоединился Туча, следом во всю силу легких заорал Гальяно. Матвей посветил на часы – десять. В лагере объявлен отбой. Погреб находится на заднем дворе, в таком глухом месте, куда и днем-то не каждый день заглядывают. «Не тратьте силы! – хотелось ему закричать. – Не тратьте силы и кислород…» Вместо этого он в отчаянии опустился на топчан, принялся считать в уме.
Три часа… Им осталось три часа плюс-минус двадцать минут. И это в том случае, если вести себя осмотрительно, не тратить кислород понапрасну… Гальяно прав, их в самом деле замуровали, похоронили заживо. Если не случится чуда, завтра утром найдут их бездыханные тела…
Дневник графа Андрея Шаповалова. 1910 годИгнат ушел из нашей жизни. Я думал, он, как и собирался, уехал за границу. Пусть бы…
Мы обвенчались с Зоей в тихой деревенской церквушке. В подвенечном платье она казалась так прекрасна, что даже нездоровая бледность не могла омрачить ее ангельской красоты. Я был почти счастлив. Почти… Слова Игната едкой кислотой разливались по венам, отравляли кровь и жизнь.
О том, что Зоя ждет ребенка, я узнал спустя месяц после венчания. Чей то был ребенок, мой или Игната, я не ведал, но уже готов был любить его, как родного.
Беременность оказалась тяжелой. Зоя чахла на глазах, рос только ее живот.
– В город! В больницу! – Зосим Павлович хмурил густые брови, смотрел встревоженно. – Расположение плода неправильное, а супруга ваша, Андрей Владимирович, ослаблена беременностью. Повлияйте на нее, уговорите!
Уговоры не помогали. Зоя наотрез отказывалась уезжать из поместья. Ей казалось, что здесь она черпает какие-то мифические силы, что ребенку нашему суждено родиться только здесь.
Роды начались задолго до срока. Целый день я слушал доносящиеся из Зоиной спальни стоны, заглядывал в глаза то мрачному Зосиму Павловичу, то встревоженной кормилице. Доктору отвечать на мои вопросы было некогда, при Зое он находился почти неотлучно, но по лицу его я видел – с каждым часом надежды все меньше.
– Андрюшенька! – Кормилица повисла на моей руке, зашептала торопливо и жарко: – Лешака нужно звать! Если он не поможет, никто боле не поможет. Я знаю. Сколько уже повидала на своем веку…
Лешак пришел сам, и звать не пришлось. Словно почувствовал что-то. А может, и почувствовал. Вошел по-хозяйски, кивнул отцу, обнял меня, попросил у кормилицы горячей воды вымыть руки и, не говоря больше ни слова, скрылся за дверями Зоиной спальни.
В ту ночь время остановилось, и жизнь моя остановилась вместе с ним. Из Зоиной комнаты больше не доносилось ни звука, и это тягостное безмолвие казалось мне недобрым знаком. Когда пропели первые петухи, я совершенно обессилел от волнения. Может, оттого и не сразу понял, что это за новый звук разбудил тревожную тишину дома.
– Все, – выдохнул отец и перекрестился. – Все, Андрей.
Детский плач становился все громче, все настойчивее. Колени мои подкосились.
Первым в гостиную вышел Зосим Павлович, на лице его было облегчение вкупе с непомерным удивлением.
– Что?! – Я бросился ему навстречу.
– Невероятно! – Руки доктора дрожали. – Этот человек, ваш знахарь, сотворил почти невозможное. Я думал, ребенок не выживет. Он родился мертвым… Но, видимо, не все тайны бытия нам ведомы… – Он не договорил, посторонился, пропуская вперед Лешака.
Никогда раньше я не видел, как Лешак улыбается, не знал, какой светлой и благостной может быть его улыбка. На руках он держал запеленатого в одеяльце младенца.
– Сын, – сказал, протягивая мне ребенка.
– А Зоя? – Прижимая к груди драгоценный сверток, я обернулся к двери.
– Спит. Она очень устала, Андрей. Пусть отдохнет.
Лешак ушел, не прощаясь, не дожидаясь благодарности и награды. В радостной суете я даже не заметил, когда это случилось. Муж и отец – какие чудесные слова!
Радость моя недолго оставалась безмятежной. Ровно до тех пор, пока я не увидел родимое пятно в форме трилистника на запястье нашего с Зоей сына. Ведьмин знак…
– …Не о том думаешь, Андрей! – Лешак отпаивал меня чаем из лесных трав, угощал диким медом. – Если любишь этого мальчика, значит, твой он сын. Каким воспитаешь, таким он и станет. А я помогу, если позволишь.
Я слушал и верил, что в наших силах побороть злой рок. О том, что Игнат тоже рос, окруженный любовью и заботой, я старался не думать. Мой сын никогда не повторит его судьбу. Я не позволю!
…Отец погиб, когда Сашеньке, нашему с Зоей сыночку, исполнилось три месяца. Погиб дикой, мученической смертью, от волчьих клыков. Возвращался поздним вечером после игры в преферанс со старинными приятелями, да только так до дома и не добрался. Наутро мужики нашли его растерзанное тело рядом с трупом его любимого жеребца. Снег вокруг был залит кровью. И от алой этой кляксы во все стороны расходились волчьи следы. Было ли то несчастным случаем или свершившейся угрозой Игната, я не знал. После гибели отца я даже погоревать не успел: семейное дело не терпело отлагательств и заминок, непосильным бременем легло на мои плечи.
