Мама сказала, что сообщила друзьям папы, но…
Он пожимает плечами.
– Мы устроили свою маленькую церемонию. Ничего особенного. Но, думаю, всем нужно было чувство завершенности, поэтому я все организовал.
Все время лидер.
Все время заботится.
Ком в горле размером с луну.
– Почему ты не злишься?
– Я злюсь. – Он смотрит в окно. – Черт возьми, Молли, я очень зол. Но в какой-то момент нужно отпустить, иначе гнев сожрет тебя заживо.
Я чувствую это.
Боже, как я это чувствую.
– Я тоже злюсь. В основном на себя.
Это привлекает его внимание. Он смотрит на меня с таким выражением в глазах – мягкость, боль, все эти искренние, настоящие чувства, – что у меня в животе все переворачивается.
– Почему?
Я смотрю на свои колени и тереблю нитку на юбке.
– Я должна была догадаться, что мама что-то замышляет. Мне кажется, я должна была… не знаю… проверить или перепроверить список гостей или что-то в этом роде.
– Ты не знала, Молли.
– Но часть меня, наверное, знала. – Моя очередь сглотнуть. – Мама никогда не говорила о папе ничего хорошего. И я уверена, ты заметил, но у меня с отцом не было теплых отношений. Я думаю… может, я была так зла на всех, включая себя, что позволила всему этому произойти. Мне грустно, что папы нет. Но в основном я зла.
Это чертовски откровенное признание.
Пауза.
Затем Кэш говорит:
– Один раз психотерапевт сказал мне, что у некоторых людей грусть проявляется как злость.
Я смеюсь, чтобы не расплакаться.
– Ты ходил к психотерапевту?
– Конечно, ходил. Почему, по-твоему, я такой обаятельный, уравновешенный и эмоционально зрелый?
Я смеюсь снова, на этот раз искренне.
– В тебе столько сюрпризов, это точно.
– Можно задать вопрос? – говорит Кэш, перекладывая руку на руль. – Что произошло между тобой и Гарретом?
Я выдыхаю и откидываюсь на сиденье.
– Короче, мои родители развелись. Не потому, что кто-то изменил или что-то в этом роде. Но я думаю, мама была очень обижена, что папа не поехал за нами в Даллас. Он не выбрал ее, понимаешь? И он не выбрал меня. Они должны были делить опеку, но папа никогда не забирал меня на ранчо и почти не навещал.
– Это бы кому угодно разбило сердце.
Я сглатываю.
– Мне разбило, да.
– Мне жаль, Молли.
– Спасибо. – Я с трудом улыбаюсь. – Папа любил жизнь на ранчо, но мама очень тяжело ее переносила. Она говорила, что чувствует себя как на необитаемом острове. Думаю, ей не хватало семьи и друзей.
Кэш кивает:
– Это нормально. Ранчо не для всех. Нужно быть особенным человеком, чтобы выдержать такую жизнь.
– Она умоляла его переехать с нами в Даллас. Но, видимо, он слишком любил ранчо, чтобы его оставить. Мама говорит, что больше не злится, но иногда мне кажется, что она всегда будет ненавидеть папу за то, что он не последовал за ней. Какое-то время я тоже ненавидела его за это.
Кэш молчит, обдумывая услышанное. Мне нравится, что он не заполняет тишину пустыми разговорами о горе или отношениях. Чем Кэш точно не занимается, так это болтовней ни о чем.
– Вы с папой часто общались, когда ты была маленькой? – спрашивает он.
Я качаю головой.
– Иногда. Периодически он приезжал, обычно по делам. Водил меня ужинать или еще куда-нибудь, но на этом все. Я знаю, что мама не хотела, чтобы я ездила с ним на ранчо одна. Думаю, со временем… – Я пожимаю плечами. – Он, наверное, перестал пытаться. Кто знает? Но это меня бесило, и мама тоже была зла. Я ненавидела его, потому что она его ненавидела, понимаешь? Мне было жаль ее.
– Нелегко воспитывать ребенка в одиночку.
– Точно. Когда меня накрыли подростковые переживания, я, наверное, сорвалась. Перестала отвечать на папины звонки. Когда он приезжал, я отказывалась с ним разговаривать. Наши отношения так и не наладились.
– Это тяжело, – грубо говорит Кэш.
Я моргаю, из глаз льются слезы.
– Я очень об этом жалею. К тому времени, как я перешла в старшую школу, мы с папой стали чужими.
– Сколько тебе сейчас лет?
– Двадцать шесть. А что?
Кэш смотрит на меня.
– Гаррет перестал звонить тебе как раз в то время, когда взял под опеку меня и моих братьев. Не то чтобы это оправдание, но… да, мы его сильно занимали. Очень сильно.
Я снова моргаю, и во мне поднимается смесь эмоций. Я чувствую облегчение – папа исчез не из-за меня, а потому, что присматривал за пятью сиротами.
И все-таки мне больно – он выбрал этих мальчиков.
Черт возьми, знать, что он заботился о них каждый день, – знать, что он любил их так, как никогда не любил меня, – подобно ножу в сердце.
Неудивительно, что я была так зла все это время. Папа заставил меня чувствовать себя ненужной большую часть моей жизни. Это не было его намерением, теперь я это понимаю. Но именно так я себя чувствовала. До сих пор больно слышать, что он заботился о других.
– Я знаю, это непросто, – продолжает Кэш, снова читая мои мысли, – но все-таки об этом стоит подумать.
Я киваю, и ветер высушивает слезы.
– Я рада, что он был добр к вам. Правда.
– Но?
– Но что?
– Будь честной.
Я смотрю на него.
– Зачем? Чтобы ты меня еще больше ненавидел?
– Чтобы ты сняла этот груз с души. Что бы это ни было, Молли, не держи в себе.
Сердце подпрыгивает. Я смотрю в глаза Кэша.
Во-первых, мне кажется или Кэш все это время называет меня по имени? Моему настоящему имени? Мне нравится это больше, чем должно бы.
И во-вторых, почему бы не сказать ему правду? Скорее всего, я вернусь в Даллас и больше никогда не увижу Кэша Риверса. Так что какая разница, если он обо мне плохо подумает? Терять нечего.
Может, поэтому я выпаливаю:
– Но я хотела, чтобы папа был добр и ко мне. И я хотела быть добрее к нему. Я хотела бы… ну, моя мама, очевидно, непростой человек. Я хотела бы, чтобы ее мнение о папе не повлияло на меня так сильно.
Кэш смотрит на дорогу. Мы молчим какое-то время. Мои щеки горят, но ком в горле начинает рассасываться.
Что ж, правда действительно делает тебя свободнее.
– Твоя мама – это твоя мама, – говорит Кэш наконец. – Она тебя воспитывала. Конечно, ты была на ее стороне. Не кори себя.
– А ты бы не стал? Простил бы себя, если безвозвратно испортил отношения с отцом?
Он задумывается на минуту.
– Я пару раз выговаривал твоему отцу по этому поводу.
