Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

срок до двух недель.— Тогда я буду говорить «испытание».Матушка Беатриче развернулась и вышла.Только когда её шаги стихли в коридоре, Костанца глухо бухнула ладонями о стол и расхохоталась во весь голос.— Святые мученицы, — простонала она сквозь смех. — Ты либо самая храбрая, либо самая безумная девка, какую я видела.— Можно всё сразу, — ответила Ливия.Франческа сжала губы так, что они стали совсем белыми.— Это кощунство, — отрезала она. — Матушка потакает твоей гордыне, и ничем хорошим это не кончится.Ливия посмотрела на неё с ледяным терпением.— Франческа, если ты ещё хоть раз назовёшь порядок гордыней, я лично научу тебя отличать одно от другого.Костанца взревела от восторга. Маддалена испуганно хихикнула. Агнета закрыла лицо ладонями, но плечи её мелко тряслись.— Всё, — сказала Ливия, хлопнув в ладоши так резко, что все вздрогнули. — Хватит смотреть на меня как на явление. За работу. И если уж мне дали день, то я не собираюсь тратить его на ваши ахи.— Ты правда собираешься переставить всю кухню? — спросила Агнета.— Не всю. Только то, что бесит меня с первого взгляда. А остальное — после.— После чего?Ливия обвела их взглядом, полным обещания.— После того, как вы поймёте, что я права.Переворот начался с ведра.Точнее, с пяти вёдер, двух лавок, одного старого стола и такого количества возмущённых взглядов, будто Ливия предложила вынести из кухни алтарь.Она двигалась быстро, почти азартно. Юное тело ловило этот ритм с удовольствием. Коса хлестала по спине, рукава сползали, щёки разрумянились от жара и движения, глаза светились. В ней было что-то почти мальчишеское сейчас — азарт драки, удовольствие от сопротивления, чистая радость от того, что ты наконец не просто видишь проблему, а трогаешь её руками.— Этот стол туда.— Но там—— Там светлее. Будут резать при окне, а не щуриться над свечой, как заговорщики.— Ведро не здесь.— А где?— Там, где его не пнут. Потрясающая мысль, правда?— Маддалена, не таскай всё сразу. Ты не мул и выглядишь глупо.— Костанца, если ты ещё раз положишь муку у печи, я начну верить, что ты тайно работаешь на сырость.— Джулия, ты сокровище. Где ты была всю мою прошлую жизнь?Джулия молча подняла на неё чёрные глаза и впервые улыбнулась. Улыбка была быстрой, острой и очень красивой.Костанца пыхтела, таская дрова в дальний угол, но пыхтела уже с удовольствием. Ей нравилось движение, нравился шум, нравилось, что скучный кухонный день вдруг превратился в нечто вроде честного бунта под видом хозяйственной пользы.Франческа сопротивлялась до последнего.— Ножи на стену? — спросила она с ужасом. — Чтобы они висели у всех на виду?— Да, — терпеливо ответила Ливия. — Именно для этого и вешают ножи. Чтобы их было видно, а не чтобы искать их руками в куче лопаток.— Это опасно.— Нет. Опасно — это когда ты хватаешься в корзине за половник, а получаешь лезвием под ноготь.Франческа аж скривилась.— Ты специально говоришь гадости.— Нет, я специально думаю вперёд.Понадобилась толстая доска. Её нашли в кладовой, покрытую пылью. Костанца приволокла старые крючья. Джулия откуда-то добыла молоток. И когда Ливия, поджав губы, сама начала забивать первый крюк в стену, в кухне собрались уже не только работающие тут сестры, но и половина окрестных послушниц. Стояли в дверях, шептались, вытягивали шеи, переглядывались.— Она что делает?— Говорят, матушка разрешила.— Не может быть.— А если нож упадёт ночью?— А если тебе на голову упадёт крыша, что ты будешь делать?Последнее принадлежало Ливии. Она даже не обернулась. Только забила второй крюк и отступила на шаг, оценивая.— Так, — сказала она. — Теперь все ножи сюда. Большие отдельно, маленькие отдельно. И если кто-то положит их опять в общую кучу, я начну считать это личным оскорблением.— Тебя всё оскорбляет? — пробормотала Джулия, но глаза её смеялись.— Нет. Только тупость.К середине дня кухня уже не была похожа сама на себя. Свободный проход вдоль очага. Чистое место для воды. Отдельный стол у окна для резки. Дрова сложены ровно. Мешки с мукой убраны в сухой угол на деревянные подставки. Ножи висят на доске. Ложки, крышки и поварёшки распределены по корзинам. На полу меньше луж, потому что вёдра стоят не где попало, а там, где их не задевают бедром.Женщины, привыкшие к прежнему хаосу так же, как привыкают к старой боли в спине, сначала ходили настороженно, потом — удивлённо, а потом — уже быстрее. Костанца первой это заметила.— Святой Антоний, — сказала она, неся котёл с водой. — А я ведь прошла и не зацепилась.— Поздравляю. Ещё немного, и ты уверуешь в чудо планировки, — ответила Ливия.Маддалена несла овощи к столу у окна, и на лице у неё было такое осторожное счастье, будто ей впервые разрешили работать без ожидания катастрофы.Даже Франческа, подавая хлеб, неосознанно двинулась по новому проходу — и только потом поняла, что сделала это легко, без привычного манёвра боком между лавкой и ведром.Ливия увидела это и ничего не сказала. Только мысленно довольно оскалилась.Вот так. Один шаг. Потом второй. А потом люди сами уже не захотят обратно.Во дворе тем временем начали шептаться. Новость разлетелась быстро, как всегда в женских сообществах: «та самая Ливия», «после лихорадки», «которую вчера хотели поить отваром», «сегодня переставила кухню и разговаривала с матушкой Беатриче как с равной».Последнее, конечно, приукрашивали. Но немного.К вечеру, когда солнце стало тёплым и золотым, полосы света легли через арки двора на каменный пол, а воздух наполнился запахом остывающей печи, зелени и влажной земли, матушка Беатриче пришла смотреть.Она вошла без свиты, без шума, как всегда. Чёрная фигура в дверях — и этого было достаточно, чтобы разговоры стихли. Только теперь тишина была другой. Не испуганной, а напряжённой, живой.Ливия стояла у стола с корзиной корнеплодов и вытирала руки полотном. Щёки у неё горели, на виске прилип выбившийся завиток волос, глаза блестели. На юном лице играло то выражение упрямой удовлетворённости, которое взрослой Ливии Беллини когда-то приносило проекты, сданные вовремя вопреки всем идиотам мира.Матушка Беатриче медленно оглядела кухню.Прошла по свободному проходу.Остановилась у доски с ножами.Коснулась пальцами мешка с мукой в сухом углу.Слегка приподняла крышку котла.Ни слова.Костанца сопела так, будто от этого зависела её душа. Франческа стояла прямая, напряжённая, с тем достоинством, какое обычно бывает у людей, чья правота только что дала трещину. Агнета зажала руки в рукавах и смотрела на аббатису, не моргая.Наконец Беатриче повернулась к Ливии.— Итак?— Итак, — спокойно ответила та, — теперь здесь можно работать, не играя в