Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

сухом углу, а поближе к печи, где от жара и влаги мешковина отсыревала и пахла неприятно затхлым. Ножи лежали вперемешку с половниками, верёвками, ложками и какими-то деревянными крышками. Ливию от одного взгляда на всё это начинало подёргивать в левом глазу.На стройке за такой хаос она бы уже к обеду устроила показательное сожжение чьей-нибудь халатности. Здесь приходилось дышать глубже и помнить, что ты не прораб с планшетом, а юная послушница с ангельским личиком. Правда, ангельское личико работало плохо: стоило ей открыть рот, и окружающие вспоминали, что внутри кукольной оболочки сидит кто-то очень недовольный человечеством.Костанца с усилием повернула тесто, и из-под её рук пополз плотный, блестящий ком.— Так что не нравится тебе здесь? — спросила она уже тише, будто между делом. — Кроме уборной, конечно. О ней мы поняли.— Не нравится? — Ливия подняла глаза. — Да мне здесь всё не нравится. Но больше всего меня раздражает, когда вижу, как можно сделать проще, чище, удобнее — а никто даже не пытается.— Это монастырь, а не королевская кухня.— И что? У Бога запрет на здравый смысл?Костанца опять заржала. Маддалена, резавшая лук, нервно дёрнула плечами, но уголки её рта дрогнули.У самого очага сестра Франческа, высокая, костлявая, с вечно поджатыми губами, обернулась и произнесла с такой сухостью, будто слова её предварительно засушили на полке:— Некоторые порядки стоят дольше нас, сестра Ливия.— И многие из них смердят не хуже вашей уборной, — отозвалась Ливия.В кухне стало тихо.Ливия не сразу поняла, что произнесла это слишком громко. Потом поняла — и внутренне пожала плечами. Ну и что? Уже поздно изображать кроткую овечку. Эта овечка вчера в зеркале познакомилась со своей новой физиономией и с тех пор только укрепилась во мнении, что судьба её подставила, но зря надеется сломать.Франческа выпрямилась. Лицо у неё было длинное, с острым подбородком и бескровными губами. Такие женщины в любом веке искренне обожают слово «порядок», особенно когда оно означает чужое подчинение.— Я донесу матушке Беатриче, что после болезни у вас не только странные мысли, но и язык без узды.— Доносите, — невозмутимо кивнула Ливия, дорезая морковь. — Только не забудьте сообщить, что у вас дрова лежат у двери, где о них трижды в день спотыкаются, а воду таскают через мокрый пол, как будто очень хотят кого-нибудь сварить вместе с супом.Франческа моргнула.Костанца хрюкнула от смеха прямо в тесто.— Святой Бенедикт, — пробормотала она. — Ты что, правда не боишься никого?Ливия подняла на неё свои светлые глаза.— Боюсь. Очень. Глупости, грязи, сырой муки и людей, которые считают, что если что-то делали плохо сто лет, то на сто первый раз оно вдруг станет хорошим.— Это не люди, это монастырская традиция, — шепнула Маддалена, и тут уже прыснули сразу две послушницы у дальнего стола.Ливия медленно повернула голову.— Вот. Учитесь. Юмор — первый признак выздоровления.К полудню она уже знала, кто на кухне чего стоит. Костанца — сердце и кулак кухни. Громкая, могучая, вечно потная, вечно в муке, с румяными щеками и большими тёплыми руками. Она ворчала на всех, но по сути держала на себе половину хозяйства. Франческа — сухая палка с душой надсмотрщика. Видит каждую крошку не там, где надо, и, если бы могла, заставляла бы хлеб подниматься строем. Маддалена — трясущийся зайчонок, которого в детстве явно слишком часто пугали суровыми голосами. Ещё была низенькая, черноволосая сестра Джулия — молчаливая, ловкая, с тёмными глазами и такой пластикой рук, будто она всю жизнь не месила тесто, а воровала кошельки на рынке. Ливия отметила это с уважением: полезный тип. Такие обычно видят и слышат больше, чем говорят.Жар от очага стелился по ногам. На стенах дрожали отсветы пламени. В воздухе висел запах варёных бобов, свежеразрезанного лука, чеснока, мокрого дерева, дыма и теста. Ливия вытерла лоб предплечьем и оглядела кухню ещё раз.Её начало зудеть.Это был опасный зуд. Тот самый, который когда-то приводил к перестройке всего графика на объекте, к скандалам с поставщиками и к внезапным перестановкам лесов «потому что так никто не работает, вы что, с ума сошли».— Костанца.— М-м?— Почему овощи моете здесь?— Где здесь?— Вот прямо у стола, где режете хлеб.— Потому что колодец во дворе, а тащить всё туда-сюда дольше.— А потом вода на полу.— Ну и что?— Ну и то. Кто-нибудь навернётся, опрокинет котёл, и у вас одной послушницей станет меньше.Костанца отмахнулась.— Да не выдумывай. Мы так всегда—Ливия медленно подняла палец.— Не говори мне эту фразу. Никогда. Меня от неё сыпью покрывает.— Это почему же?— Потому что ею оправдывают любую дурь — от кривой стены до тухлой рыбы.Франческа снова обернулась.— Если вам всё не по нраву, сестра Ливия, никто не держит вас на кухне.— Пока что, как я понимаю, именно держат.— Держат из милости.— Нет, — сказала Ливия уже без улыбки. — Из нужды. Милость пахнет иначе.На этот раз тишина стала длиннее. Даже огонь будто прислушался.Франческа хотела что-то сказать, но в дверях появилась Агнета, раскрасневшаяся после бега по двору.— Сестра Костанца, матушка велела отправить в лазарет тёплый бульон. У старой сестры Бьянки опять слабость.— Маддалена, неси, — бросила Костанца.Маддалена схватилась за миску так, словно это был младенец, и тут же, конечно, задела локтем ведро с водой.Ведро качнулось.Плеснуло.По каменному полу побежала широкая блестящая лужа.Маддалена пискнула, шарахнулась назад, каблук её деревянной обуви поехал в воде, руки взлетели — и горячий бульон уже опасно накренился в миске.— Стоять! — рявкнула Ливия.Это был не девичий голос и не послушнический. Это был тот самый голос, от которого взрослые мужики на стройке бросали сигареты и начинали шевелиться.Маддалена застыла.Даже бульон будто замер вместе с ней.Ливия за три шага оказалась рядом, подхватила миску снизу, другой рукой резко выпрямила девушке локоть и поставила её ноги шире.— Не дёргайся. Дыши. Смотри вниз. Стопа ровно. Вот так.Маддалена смотрела на неё вытаращенными глазами. По щекам у неё уже катились слёзы.— Я… я…— Да жива ты, — отрезала Ливия. — Не реви над супом. Это унизительно.Костанца шумно выдохнула. Агнета прижала ладонь к груди. Франческа перекрестилась так быстро, будто ожидала по меньшей мере чуда.Ливия передала миску в руки Джулии, которая подскочила бесшумно и уверенно.— Отнеси ты. У тебя ноги умнее.Джулия ничего не сказала. Только кивнула и ушла, держа миску так ровно, словно всю жизнь тренировалась ходить с драгоценностями на голове.Ливия посмотрела на лужу.Потом на ведро.Потом на женщин.— Всё, — сказала она с тихой