Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

свирепостью. — Хватит. С меня довольно.— С чего довольно? — насторожилась Костанца.Ливия медленно повернулась к ней. Её глаза уже нехорошо блестели.— С вашего вечного «так всегда было». С мокрого пола. С мешков у печи. С ножей в одной куче с половниками. С того, что вы таскаете воду через полкухни, будто святой подвиг совершаете. Здесь можно работать нормально. Просто никто не шевелил мозгами.— Ливия… — осторожно начала Агнета.— Нет уж, подожди. Я сейчас или скажу, или лопну.Она шагнула к середине кухни. Её молодое тело, тонкое лицо, длинная коса и огромные светлые глаза никак не вязались с тем тоном, каким она сейчас заговорила. Это было даже забавно: фарфоровая куколка, в монашеской тёмной одежде, стоящая посреди закопчённой кухни и отчитывающая кухонное хозяйство так, будто перед ней бригада идиотов, а не благочестивые женщины.— Во-первых, — Ливия ткнула пальцем в пол, — здесь должен быть сухой проход. Один. Всегда. Без вёдер, без луж, без ваших молитв о равновесии. Во-вторых, дрова — в тот угол. Там сухо и не ходят. В-третьих, мука — подальше от жара. У вас она отсыревает, а потом вы удивляетесь, что тесто капризничает. В-четвёртых, ножи отдельно. Иначе однажды кто-нибудь схватит ложку, а найдёт себе новую дырку в ладони. В-пятых—— Кто дал тебе право здесь распоряжаться? — ледяным голосом перебила Франческа.Ливия повернулась к ней так резко, что коса хлестнула по спине.— Здравый смысл.— Это кухня монастыря Санта-Кьяра.— Поздравляю. Именно поэтому здесь всё должно работать лучше, а не хуже.— Ты забываешься.— Нет. Это вы забылись. Все. Так долго молились и терпели, что перестали видеть, где у вас под носом бардак.Франческа побледнела. У Костанцы, наоборот, глаза засверкали от восторга. Агнета стояла между ними, как человек, случайно оказавшийся между двумя телегами на узкой дороге.— Матушка Беатриче… — начала Франческа.— Конечно, — сладко кивнула Ливия. — Зовите матушку. Может, хоть она увидит, что кухню строили не для того, чтобы каждая вторая послушница ломала себе шею во славу традиции.— Я уже здесь, — раздался от двери ровный голос.Если бы кто-то в этот миг подкинул в воздух перо, оно, наверное, слышно было бы, как падает.Матушка Беатриче стояла в проёме, прямая, как копьё, в чёрном одеянии, и смотрела на Ливию так, будто прикидывала, не проще ли сразу заказать для неё отдельную келью с мягкими стенами.Ливия, не мигая, встретила этот взгляд.Вот и хорошо, подумала она. Не люблю обсуждать проблемы за спиной начальства. Лучше уж в лоб.— Итак, — сказала аббатиса. — Я прервала весьма любопытную речь. Продолжайте. Раз уж вы так уверены, что знаете, как устроить мою кухню лучше тех, кто служит на ней много лет.Костанца медленно опустила руки в муку. Франческа замерла в ожидании кары. Агнета, кажется, перестала дышать.Ливия чуть приподняла подбородок.— С удовольствием.И это «с удовольствием» прозвучало так, что Джулия, как раз вернувшаяся с пустой миской, едва заметно вскинула бровь.— Ну? — произнесла Беатриче.Ливия обвела рукой кухню.— Мокрый пол там, где носят горячее. Дрова там, где об них спотыкаются. Мука там, где ей жарко и сыро. Ножи в общей куче. Проходы узкие. Всё тяжёлое лежит не там, где нужно. И каждый раз, когда кому-то срочно надо вода, овощи или котёл, остальные прыгают в стороны, как перепуганные куры. Это не кухня. Это заговор против человеческих ног.Костанца уткнулась лицом в плечо, скрывая смех. Франческа метнула в неё взгляд, полный высокомерного ужаса.Матушка Беатриче осталась неподвижной.— И что же вы предлагаете?— Начать думать, — ответила Ливия. — Хотя бы попробовать. Переставить. Разделить. Освободить проход. Сделать место для мытья овощей не у хлеба. Выделить стол под нарезку. Повесить ножи на доску. Поставить бочки так, чтобы за водой не бегать через весь ад.— Ад? — сухо уточнила аббатиса.— В переносном смысле, матушка. Пока что.У Агнеты дрогнули губы. Беатриче, кажется, это заметила.— Вы очень смелы для послушницы, которая вчера лежала в горячке, — сказала она.— А вы очень спокойны для женщины, которая только что услышала, что её кухню назвали заговором против ног.— Видимо, я лучше вас умею владеть собой.— Не спорю. Но я лучше замечаю, где люди вечно мучаются на пустом месте.Матушка Беатриче чуть склонила голову. Это было почти незаметно, но Ливия уловила: удар попал.— Допустим, — произнесла аббатиса, — вы видите беспорядок. Допустим, вы даже правы. Но почему полагаете, что имеете право менять то, что устроено до вас?Ливия не отводила глаз.— Потому что, если что-то устроено плохо, его надо менять. Не из гордыни. Из жалости к тем, кто об это спотыкается.В кухне стало так тихо, что потрескивание дров в очаге казалось почти громким.Ливия почувствовала, как в ней самой поднимается знакомый жар — не гнев, не страх, а то острое рабочее возбуждение, когда ты уже видишь решение и тебя бесит, что остальные ещё нет.— Матушка, — сказала она уже спокойнее. — Вы хотите, чтобы ваши сестры меньше уставали? Чтобы меньше проливали, меньше резались, меньше таскали лишнего, меньше портили еду и меньше падали? Тогда дайте мне один день.Франческа задохнулась.— Что?!— Один день, — повторила Ливия. — Я ничего не ломаю. Ничего не выбрасываю. Только переставляю так, чтобы кухня работала на людей, а не против них. Если будет хуже — вернёте всё как было и лично поставите меня мыть уборную до конца года.От такой перспективы даже Костанца перестала улыбаться.Матушка Беатриче смотрела на Ливию долго. Серые глаза её не теплели, но в них появилось что-то новое — не доверие, нет. Интерес. Осторожный, неприятный, умный.— Вы ставите условия, — заметила она.— Я предлагаю сделку.— В монастыре не торгуются.— Значит, у вас и здесь упущение.Джулия кашлянула в кулак. Очень подозрительно.Беатриче медленно перевела взгляд на остальных. На Костанцу с мукой по локти. На Агнету, красную как мак. На Франческу, готовую упасть в обморок от возмущения. На Маддалену, всё ещё испуганную, но уже смотрящую на Ливию с робкой надеждой.— Хорошо, — сказала она наконец.Кухня не просто замерла. Она перестала существовать как место. Остался один только смысл этого слова.— Что? — выдохнула Франческа.— Я сказала: хорошо. Один день. Под моим наблюдением. Никакой порчи имущества. Никакой дерзости вне работы. Никаких новшеств без моего ведома в других частях монастыря. Если к вечеру я увижу хоть малейший беспорядок или напрасную трату сил, сестра Ливия отправится мыть уборные. Все. Неделю.Ливия чуть улыбнулась.— Договорились.— И, — добавила Беатриче, — если вы ещё раз назовёте эту кухню адом, я продлю