Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

с гладким каменным полом и запахом ладана. Скрипторий — светлая комната с высокими окнами, где несколько сестёр переписывали книги так сосредоточенно, будто спасали мир по букве за раз. Лекарственный сад — маленький, но ухоженный, с шалфеем, мятой, розмарином, рутой, фенхелем, лилиями, чемерицей и ещё целой кучей зелёного богатства, которое Ливия знала больше по видео, статьям и кухонным экспериментам, чем по реальному опыту. Прачечная — жаркая, с паром, котлами и женщинами, которые стирали бельё так яростно, будто мстили ему за все мужские грехи сразу. Кухня — вот где сердце Ливии ёкнуло особенно.Большая. Закопчённая. Шумная. Живая.На столах — горы лука, моркови, зелени. В углу — мешки с зерном. Под потолком — связки чеснока, трав и сушёных яблок. В печи полыхал огонь. В огромном котле что-то булькало. Толстая румяная сестра месила тесто с таким видом, будто это тесто лично её оскорбило.Ливия вдохнула запах хлеба, чеснока, горячего масла, дыма, тёплого молока, сыра и сладко поняла: если она не сойдёт здесь с ума окончательно, то только потому, что в монастыре есть кухня.— О, — сказала она почти нежно. — Ну хоть что-то божественное.Толстая сестра подняла голову.— Что? — спросила она густым басом.— Я говорю, пахнет хорошо.Та подозрительно прищурилась.— После лихорадки у людей вкус меняется.— Надеюсь, не настолько, чтобы мне начали нравиться ваши уборные.Сестра застыла с куском теста в руках. Потом расхохоталась так, что дрогнули связки чеснока.— Эта не померла, — объявила она кому-то у печи. — Эта ещё всех нас переживёт.— Сестра Костанца! — в ужасе воскликнула Агнета.— А что? Я правду сказала.Ливия посмотрела на Костанцу и мгновенно отметила: вот с этой можно будет дружить. Или хотя бы договариваться. Большая, шумная, с сильными руками, с живым лицом и смехом, который явно не нравился матушке Беатриче.— Если у вас здесь все такие, — сказала Ливия, — то, может, я и не сразу сбегу.— Куда это вы собрались сбегать? — прозвучал за спиной сухой голос.Как по команде, кухня затихла.Матушка Беатриче стояла в дверях.Ливия медленно обернулась. Если бы взглядом можно было солить мясо, в этой кухне уже висели бы готовые окорока.— Доброе утро, матушка, — сказала она.— Для вас, возможно, и доброе. Для моего терпения — вопрос открытый.Сестра Костанца склонила голову и поспешно вернулась к тесту. Агнета вытянулась. Поварихи замолчали. Ливия одна осталась стоять спокойно.Матушка Беатриче посмотрела на неё с головы до ног.— Вы уже достаточно окрепли, чтобы ходить, шутить и смущать сестёр. Стало быть, достаточно окрепли и для разговора.— Разговор — это хорошо, — кивнула Ливия. — В отличие от принудительного пострига и неароматных помещений.— За мной.Келья аббатисы оказалась почти аскетичной, но в этой аскезе чувствовалась власть. Стол из тёмного дерева. Несколько книг. Крест. Узкое окно. Лавка. Сундук. На стене — ничего лишнего. Ни красивых безделушек, ни женских мелочей, ни даже попытки смягчить суровость этого пространства. Здесь жила женщина, которой комфорт был подозрителен, а слабость — непростительна.Матушка Беатриче села за стол и указала Ливии на лавку.— Сядьте.Ливия села. Не слишком покорно, но и не вызывающе. Просто удобно.Аббатиса сцепила пальцы.— Скажите мне правду. Что с вами произошло?Ливия посмотрела на неё в упор.Правду? Какую именно? Что её звали Ливия Беллини, что вчера вечером она шла через столовую на стройке, поскользнулась на банановой кожуре и умерла, а потом проснулась в теле местной послушницы? Что в голове у неё двадцать лет командования мужиками, знания о канализации, санитарии, строительстве, бытовой логистике и очень скверный язык? Что она смотрит на всё вокруг с изумлением человека, которого судьба зачем-то запихнула в чужой век?Нет, матушка. Этого вы не услышите.— У меня была лихорадка, — спокойно сказала Ливия. — Голова до сих пор тяжёлая. Мир кажется... странным. Некоторые вещи вспоминаются ясно, некоторые — как сквозь туман. Но сумасшедшей я не стала, если вас это волнует.— Меня волнует не это. Меня волнует, почему вчера вы говорили, будто оказались в чужом теле.— А вы никогда после высокой температуры не несли чепуху?— Я не имею привычки нести чепуху в любом состоянии.— В этом я и не сомневалась.В глазах Беатриче мелькнуло что-то холодное, тонкое, почти похожее на уважение к хорошему удару.— Вы стали дерзки.— Или честны.— Для женщины вашего положения честность без смирения опасна.Ливия чуть склонила голову.— А какое у меня положение, матушка? Давайте уж вслух.Молчание повисло на миг.Аббатиса отвела взгляд первой — к окну.— Вы дочь покойного синьора Ринальдо ди Верделли, — сказала она ровно. — Его младшая дочь от второго брака. После его смерти ваши братья решили, что для дома и вашего будущего будет лучше, если вы посвятите себя Богу. Ваше содержание и приданое переданы монастырю до решения о постриге. До достижения вами совершеннолетия осталось десять месяцев.Вот оно.Ливия сидела неподвижно, а внутри у неё медленно разгоралась знакомая рабочая ярость. Та самая, от которой когда-то дрожали подрядчики.Лишняя дочь.Удобная жертва.Заперли в монастырь вместе с деньгами и совестью.— Как удобно, — сказала она тихо.— Что именно?— Всё. Отец умер. Братья решили. Девицу спрятали. Деньги при деле. Господь, конечно, в восторге.— Следите за языком.— А вы следите за тем, чтобы мне не врали.Серые глаза Беатриче стали ещё холоднее.— Я вам не врала.— Возможно. Но и всей правды не сказали.Ноздря аббатисы чуть дрогнула.Ливия внутренне отметила: отлично. У этой статуи всё-таки есть кровь.— Вы молоды, — сказала Беатриче. — Вы не понимаете мира.— Напротив. Мне кажется, я как раз начинаю понимать его слишком хорошо.— Ваше дело — молиться, учиться послушанию и благодарить за кров и пищу.— За кашу — может быть. За кров — подумаю. За послушание — точно нет.Тишина в келье стала почти звонкой.Матушка Беатриче поднялась.Ливия тоже невольно выпрямилась. Они оказались почти одного роста — по крайней мере сидя Ливии так казалось, — и этот факт её почему-то порадовал.— Послушайте меня внимательно, дитя, — произнесла аббатиса. Голос её был тихим, но оттого ещё опаснее. — Пока вы под этой крышей, вы будете соблюдать устав. Вы будете вставать по колоколу, молиться по часам, работать там, где велят, есть то, что дают, и держать язык в узде. Ваше происхождение защищает вас меньше, чем вы думаете. А ваша болезнь не будет оправданием вечно.Ливия медленно поднялась с лавки.— А вы послушайте меня, матушка, — ответила она не громко, но так же твёрдо. — Я не собираюсь устраивать бунт сегодня. Я не собираюсь бросаться на стены или поджигать