Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

Ливией она пока не решалась — слишком свежо было вчерашнее явление настоятельницы.— Матушка-аббатиса велела, если вы сможете стоять на ногах, привести вас к утренней трапезе. А потом — к ней.— Разумеется, — вздохнула Ливия. — Куда же без этого. А как зовут наше местное воплощение кары небесной?— Матушка Беатриче.Имя подошло ей идеально. Сухое, острое, как линейка по пальцам.— Прелестно, — сказала Ливия. — А она всегда смотрит так, будто мысленно уже роет тебе могилу или у неё бывают более светлые периоды?— Матушка очень справедлива, — быстро произнесла Агнета, но уши у неё порозовели.Ливия усмехнулась.— Понятно. Значит, бывает.Она допила отвар, поморщилась и поставила чашку на стол.— Ладно. Ведите на казнь. То есть на трапезу.Утренний монастырь оказался даже красивее, чем накануне, когда её волокли по коридору к уборной, а голова кружилась от смеха и шока.Санта-Кьяра лежал на холме за городскими стенами Болоньи, в стороне от шумных торговых улиц и мастерских, среди огородов, садов и виноградных полос, которые сейчас, в прохладном весеннем свете, казались серебристыми от росы. Ливия увидела это из арочной галереи внутреннего двора и замерла на секунду.Камень в монастыре был тёплого медового оттенка, местами потемневший от времени и сырости. Узкие окна, крытые переходы, резные колонны, колодец во дворе, клумбы с лекарственными травами, лавки вдоль стен, деревянные двери, стёртые тысячами рук, — всё это было настоящим, не музейным. Ничего здесь не делали “под старину”. Здесь и была старина. Живая. Непричёсанная. Пахнущая не только благочестием, но и хлебом, луком, шерстью, пылью, дымом, кисловатой капустой в бочке, прелой листвой и женщинами, которые жили бок о бок, работали, болели, сплетничали и молились в этом камне годами.По двору шли монахини и послушницы. Одни несли корзины с бельём, другие — ведра, третьи торопились с книгами. Все были в тёмных одеждах, но лица, походки, жесты разнились так же сильно, как на любой стройке разнились характеры рабочих. Одна шла прямо, как копьё, другая — вперевалку, третья всё время оглядывалась, четвёртая шептала что-то соседке. И все косились на Ливию.Она это заметила сразу.Причём не с обычным человеческим интересом. А с тем осторожным, жадным, внутренне возбуждённым любопытством, с каким смотрят на человека, который или чуть не умер, или сошёл с ума, или, что особенно приятно, сделал и то и другое одновременно.— Я у вас тут знаменитость, — пробормотала Ливия.— Вчера все очень испугались за вас, — тихо сказала Агнета.— А сегодня уже хотят подробностей. Это нормально. Женские коллективы не меняются веками.Агнета не поняла, но на всякий случай сделала вид, что ничего не слышала.Трапезная была длинной, прохладной и неожиданно светлой. Высокий потолок с открытыми балками, длинные деревянные столы, лавки, в дальнем конце — кафедра для чтения во время еды. Из кухни тянуло овсяной похлёбкой, печёным хлебом, козьим сыром и чем-то лукообразным. Пахло так, что Ливия мгновенно поняла: несмотря на весь драматизм ситуации, умирать с голоду здесь не дадут.За столами уже сидели монахини. Разговоров почти не было — только шёпот, шорох рукавов, скрип дерева. Но стоило Ливии войти вслед за Агнетой, как тишина стала чуть плотнее, чуть осмысленнее. Голов не поворачивали явно, о нет. Здесь умели смотреть украдкой. Зато отлично.— Вот ведь, — прошептала Ливия, — у нас на стройке так же на меня смотрели, когда я однажды выкинула из окна бухгалтерский стул. Только здесь у всех платки.— Сестра? — нервно спросила Агнета.— Ничего. Это я так, о светлом прошлом.Им отвели место ближе к середине стола. На деревянной миске перед Ливией лежал кусок грубого хлеба, стояла кружка с водой и миска густой сероватой каши, над которой поднимался пар.Ливия села, взяла ложку, внимательно посмотрела на еду и сказала так тихо, чтобы слышала только Агнета:— Если это овёс, то лошади мои искренние соболезнования.Агнета фыркнула. Настояще, коротко. Потом испуганно закрыла рот ладонью.Ливия повернулась к ней и с уважением кивнула.— Вот. Я знала, что внутри вас живёт нормальный человек.С противоположного конца стола кто-то кашлянул слишком выразительно. Ливия подняла глаза.Матушка Беатриче уже сидела на своём месте.Сегодня при дневном свете она выглядела ещё внушительнее. Не высокая, но такая прямая, собранная и сухая, что казалась выше всех вокруг. Её лицо было узким, благородным, с тонким ртом и серыми глазами, в которых не находилось ни капли мягкости. Эта женщина явно не родилась в монастыре. В ней читались хорошие кости, воспитание, привычка приказывать и, возможно, какое-то старое, выжженное разочарование, которое со временем превратилось в дисциплину.Ливия поймала её взгляд и мысленно сказала себе: «О, да. Мы с тобой ещё попортим друг другу кровь».Чтение за столом началось сразу, как только все сели. Одна из старших сестёр монотонно читала житие святой, остальные ели молча.Ливия попробовала кашу.Каша оказалась… терпимой. Даже более чем. Сытная. С чуть заметной сладостью мёда. Сварена, правда, так, будто повариха считала удовольствие подозрительным грехом, но в целом жить можно.Она отломила хлеб, попробовала сыр, снова огляделась.Напротив сидела худенькая послушница с узким подбородком и злым взглядом. Справа — пожилая монахиня с носом картошкой и руками, красными от постоянной работы. Слева — совсем молодая девушка, которая смотрела на Ливию то со страхом, то с восторгом.Ливия мысленно вздохнула. Любой коллектив распознаётся за три минуты. Здесь тоже были свои тихони, свои ябеды, свои трудяги, свои милашки, свои стервы и, вероятно, одна-две святые на всю компанию для статистики.Молчание за столом держалось минут пять. Потом молодая девушка слева всё-таки не выдержала и, не поднимая глаз, шепнула:— Это правда, что вы вчера смеялись в уборной?Ливия медленно повернула голову.— Дитя, — так же шёпотом ответила она, — если ты хоть раз в жизни увидишь такую уборную после нормальной жизни, ты не только смеяться будешь. Ты начнёшь переоценивать все свои грехи.Девушка побледнела и зажала рот.Напротив злоглазая послушница презрительно дёрнула губой.— Матушка говорит, болезнь делает язык распущенным.— А я скажу, что плохая вентиляция делает распущенным характер, — тихо отрезала Ливия.Агнета закашлялась в кружку.Ложка матушки Беатриче звякнула о край миски. Негромко. Но в тишине трапезной это прозвучало как удар колокола.Больше никто до конца еды не шептался.После трапезы Ливию повели не сразу к аббатисе, а на краткий обход — как объяснила Агнета, «чтобы сестра Ливия вспомнила своё место и не путалась».Фраза была милой. Цель — прозрачной.Ей показывали монастырь так, как показывают ребёнку дом, где он живёт давно, но, кажется, после лихорадки забыл даже, где у него нос. Ливия внимательно слушала и ещё внимательнее смотрела.Церковь — строгая, прохладная,