и я не…
— Заботишься? — перебиваю я, едва не задохнувшись я от его блаженной уверенности в той лапше, которую он мне вешает. — Да ты за целый год ни разу не…
Я заставляю себя оборвать рвущийся из груди поток обвинения. Все это я ему сказала еще в первую нашу встречу, но он по-прежнему на голубом глазу задвигает про свою любовь и заботу.
Он безнадежен.
Или считает меня безнадежной и непроходимой дурой, раз думает, что я куплюсь на его пламенные речи.
Но, в любом случае, тут не место для наших разборок.
Не при свекрови и дочери.
Если Тая, возможно, и не слышит нас, то Анна Степановна наверняка прислушивается к разговору. Ее он тоже касается.
Ничего больше не говоря бывшему, я разворачиваюсь и иду к спальне Таи, не сомневаясь, что Воронцов идет за мной.
Осторожно открываю дверь.
— Таюша, папа хочет поговорить с тобой. Впустишь его?
Дочь, не оборачиваясь на меня, неопределенно пожимает плечами.
— Пусть заходит.
— Хочешь, чтобы я осталась с вами?
«Пожалуйста, пожалуйста», умоляю ее мысленно. Я очень хочу присутствовать при их разговоре, но чувствую, что она предпочтет говорить с ним — или не говорить — один на один. И как бы мне ни хотелось быть с ними, я сделаю так, как пожелает дочь.
И мне не везет.
Она мотает головой:
— Нет.
— Привет, принцесса, — отстранив меня, заходит довольный гад и, вручив мне торт, закрывает дверь у меня перед носом.
Плотно закрывает, отрезая у меня возможность услышать хоть что-то. При ремонте этой квартиры Воронцов позаботился о звукоизоляции, и слышимость у нас не очень. И он, конечно, об этом знает.
Постояв немного под дверью безо всякого толка, иду на кухню к свекрови. Ставлю торт на стол.
— Лучше сразу в мусор, — комментирует она брезгливо.
Взглянув на ее лицо, я переставляю коробку к раковине — в ведре она все равно не поместится.
Мы сидим молча друг напротив друга в томительном ожидании, когда они закончат. Анна Степановна постоянно беспокойно вскакивает: то хлеб со стола уберет в холодильник, то воду кипяченую из чайника в кувшин сольет — для Таюши, то миксер ей вдруг помешает, и она его в коробку запихивает. В общем, отвлекается от мыслей как может.
Я нервничаю не меньше, но такой суеты себе позволить не могу, поэтому просто терзаю телефон, кликая все подряд приложения, но не останавливаясь ни на одном — того, что меня действительно сейчас интересует, в них нет.
Конечно, открываю и заново перечитываю письмо из налоговой — Воронцов выйдет и я, наконец, узнаю, что это за шутки такие.
Причем даже то, как он это сделал, заботит меня, на удивление, меньше — хотя там явно что-то незаконное, — чем зачем.
Это дарение настолько нелогичное, что я не понимаю. Не догоняю его гениального плана и его сакрального смысла.
Как-то все… странно.
И тревожно.
Я сразу поняла, что он появился неспроста, но что это может быть как-то связано с его фирмой, с бизнесом — таких версий среди моих догадок не было.
Дверь Таюшкиной комнаты открывается, и я срываюсь с места.
Проношусь мимо Воронцова к дочери. Обнимаю ее порывисто. Она тоже обхватывает меня руками. Девочка моя…
— Ну что? Все нормально? — спрашиваю с опаской, целуя ее в макушку и поглаживая по волосам.
Конечно, мне интересно, что он ей сказал, но этот вопрос я не задаю. Захочет — дочь расскажет сама.
— Нормально.
— Ты помирилась с ним?
— Я с ним не ссорилась. Не из-за чего. Просто это больше не мой папа.
Внутри все переворачивается от того, как просто она это говорит. Как спокойно и буднично. Без слез и надрыва. И сердце — мое — разрывается от боли за мою малышку.
Я прижимаю ее к себе еще крепче и стою так на коленках перед ней, пока она сама меня не отпускает.
— Поможешь мне с «лего»? — спрашивает бодро.
— Да. Только поговорю с… — запинаюсь, — Антоном и вернусь. Пока раскладывай детали. Я скоро.
Выхожу в коридор — Воронцова нет.
Захожу в кухню к свекрови — там только она. Поднимает на меня сухие больные глаза. Нижняя губа обиженно подрагивает, и она отворачивается. Я сдерживаю порыв обнять ее — сейчас это явно лишнее.
Иду в гостиную — она тоже пуста. Возвращаюсь в кухню:
— Он, что, сбежал⁈
Глава 14
Вот это поворот
Пока я была у дочери, Воронцов сбежал?
Учитывая все те новые качества, которые я открыла в нем за последний год — а их немало, и все со знаком минус, — я бы ничуть не удивилась, что он удрал, не пожелав ничего объяснять.
Это не первое слово, которое он нарушил. И, уверена, не последнее. С чего бы тогда ему мелочиться?
И, на удивление, я его бегством даже не расстроена. Да, у меня были к нему вопросы, но я не жалею, что задержалась у Таюши. Я должна была узнать, что она в порядке, что отец не сказал ей ничего скверного или лишнего.
Я почти убеждаю себя, что так лучше, ну сбежал и сбежал, как свекровь говорит скрипучим голосом:
— Нет. Сказал, что будет ждать тебя в машине.
Нахмурившись с сомнением, делаю шаг внутрь кухни, чтобы выглянуть в окно и проверить, не вранье ли это очередное, но Анна Степановна меня останавливает.
— Он ждет. Я проследила за ним в окно. Большой черный джип слева у подъезда. На тротуаре припарковался.
Больше не медля, я сую ноги в туфли и выбегаю из квартиры.
Толкнув тяжелую дверь подъезда, оказываюсь на улице и сразу вижу тачку, про которую говорила свекровь. Новенькая «Ауди». Дела у Воронцова, видимо, идут хорошо, раз он может позволить себе эту модель.
Хотя, наверное, эта машина не его — зачем ему, живущему теперь постоянно в Праге, иметь авто в Москве? Его ведь где-то хранить нужно… Но какое мне дело, откуда у него машина? Может, напрокат взял? Да хоть угнал — это не моя забота.
Подхожу ближе и замираю у крыла со стороны водителя. Жду, когда он выйдет.
Но Воронцов наполовину открывает окно.
— Садись, — кивает мне на пассажирское.
— Поговорим тут, — не соглашаюсь я.
— Я не буду говорить на улице. Садись, Полина. Не упускай шанс задать свои вопросы. Другой возможности у тебя может и не быть.
Бросает Антон безапелляционным тоном и вновь закрывает окно, я и вякнуть не успеваю.
— Ты совсем…? — возмущаюсь запоздало, но сразу понимаю, что это бесполезно — Воронцов
