смотрела, как серый рассвет медленно заливает комнату, как проступают очертания мебели, как снег за окном становится видимым.
Внизу зашумела вода — прислуга начала готовить завтрак. Значит, скоро просыпаться детям. Значит, скоро вставать и делать вид, что ничего не было.
Она заставила себя подняться. Умылась ледяной водой, глядя в зеркало на свое бледное лицо с темными кругами под глазами. Причесалась, оделась в самое строгое платье — серое, глухое, почти монашеское. Спрятала волосы под платок. Сделала все, чтобы стать незаметной.
И спустилась вниз.
На кухне уже хлопотала повариха. Увидев Динару, она кивнула:
— Дети проснулись? Амиля уже бегает где-то.
— Сейчас поднимусь к ним.
— Умар в столовой, — добавила повариха буднично. — Один. Амина еще не вернулась.
Динара замерла у двери с подносом в руках.
— Амиля хочет завтракать, — сказала она, не оборачиваясь. — Я отнесу детям в комнату.
— Как скажешь.
Она поднялась наверх, чувствуя спиной взгляд поварихи — или показалось? В этом доме всегда было много глаз. И все они умели видеть то, что не предназначено для чужих ушей.
Дети встретили ее радостными криками. Амиля повисла на шее, Фарид улыбнулся из-за книжки. Динара накрыла завтрак на маленьком столике, села рядом, машинально отвечая на вопросы, подливая чай, поправляя салфетки.
— Динара, а почему ты грустная? — спросила Амиля, жуя бутерброд.
— Я не грустная, маленькая.
— Грустная. У тебя глаза грустные.
Фарид посмотрел внимательно, но ничего не сказал. Только подвинул к ней чашку с чаем — жест, которому она его научила.
— Пей, — сказал он. — Ты тоже завтракай.
У нее защипало в глазах. Такие маленькие, а уже заботятся.
— Спасибо, Фарид. Я попозже.
Умар ждал ее в коридоре.
Она вышла от детей, прикрыла дверь, и он стоял там — прислонившись плечом к стене, смотрел на нее. В глазах было то же, что и ночью: голод, отчаяние, решимость.
— Нам нужно поговорить, — сказал он тихо.
— Не здесь. — Она оглянулась на дверь детской. — Увидят.
— Где?
— В саду. Через час. Там, где вчера снег смотрели.
Он кивнул и ушел. А Динара прислонилась к стене, пытаясь отдышаться.
В саду было холодно.
Динара вышла через черный ход, обошла дом, проваливаясь в снегу. Место вчерашней встречи — угол забора, где они стояли под снегопадом — было пустым и тихим. Только вороны каркали где-то вдалеке.
Умар пришел через пять минут. Взял ее за руку, отвел под навес, где не видно из окон.
— Я не спал всю ночь, — сказал он хрипло. — Думал.
— Я тоже.
— Это не может продолжаться. То, что мы делаем… это неправильно. Опасно. Для всех.
— Я знаю.
— Но я не могу сделать вид, что ничего не было. Не могу смотреть на тебя и притворяться, что ты мне просто прислуга.
Динара смотрела на него, и сердце разрывалось.
— Умар, у тебя семья. Жена. Скоро будет еще ребенок. У меня нет права…
— К черту право. — Он шагнул ближе. — Я не о праве. Я о том, что чувствую. Ты чувствуешь то же самое. Я видел вчера.
— Это ничего не меняет.
— Меняет всё. — Он взял ее лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне легко? Я ненавидел тебя три года. Мечтал, как унижу, как заставлю страдать. А потом ты вошла в этот дом — и всё перевернулось.
— Умар…
— Дай сказать. — Он сжал пальцы, но не больно, а словно боялся, что она исчезнет. — Ты с детьми. Ты с ними такая… настоящая. Ты по ночам сидишь у постели больной Амили. Ты Фарида вытянула из его раковины. Ты дом наполнила чем-то, чего здесь никогда не было. И я смотрю на тебя и не могу дышать.
Она молчала, чувствуя, как слезы закипают на глазах.
— Я не знаю, что делать, — сказал он тихо. — Впервые в жизни не знаю. Но одно знаю точно: я не хочу тебя терять. Снова.
— Ты меня не терял. У тебя никогда не было.
— Был. Три года назад. Когда ты сбежала, я понял, что потерял что-то важное. То, что даже не успел назвать своим.
Она покачала головой.
— Тогда я была другой. Глупой, влюбленной, слепой. Сейчас я…
— Сейчас ты та, кого я хочу.
Он поцеловал ее снова. Не так, как вчера — жестко и отчаянно, а медленно, бережно, словно боясь разбить. И Динара таяла в его руках, понимая, что это конец. Конец ее спокойной жизни. Конец попыток остаться незаметной. Потому что от такого не убегают. От такого не отказываются.
Они вернулись в дом по отдельности. Она — через черный ход, он — через главный. Никто не должен был видеть их вместе.
Но в доме уже ждала Амина.
Она сидела в гостиной с таким видом, словно не уезжала к родителям, а только что вернулась с прогулки. Увидев входящего Умара, улыбнулась — но улыбка была нехорошая, хищная.
— Дорогой, — пропела она. — Как хорошо, что ты пришел. Нам нужно поговорить.
Динара, проходившая мимо с подносом, услышала эти слова и замерла за углом. Сердце колотилось где-то в горле.
— О чем? — голос Умара был ровным.
— О нашей семье. О детях. И о ней. — Амина кивнула в сторону кухни, где скрылась Динара. — Я знаю, Умар. Я все знаю.
Пауза. Динара зажала рот рукой, боясь дышать.
— Что ты знаешь? — спросил Умар спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение.
— Я знаю, что ты ходишь к ней по ночам. Что вы встречались в саду сегодня утром. Что ты целовал ее.
У Динары подкосились ноги. Она прислонилась к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Кто тебе сказал? — голос Умара стал жестким.
— Неважно. В этом доме у меня есть глаза и уши. Ты забыл? — Амина поднялась, подошла к мужу вплотную. — Я твоя жена. Я ношу твоего ребенка. А ты… ты с этой?
— Не смей так о ней.
— Не сметь? — Амина рассмеялась, но смех был злым, колючим. — Ты защищаешь ее? Передо мной?
— Я никого не защищаю. Я просто говорю: не смей ее оскорблять.
— А что мне делать? Радоваться? Что мой муж трахает прислугу?
— Амина!
— Что? Правда глаза режет? — Она отступила на шаг, скрестила руки на груди. — Значит так, Умар. Либо ты выгоняешь ее сегодня же, либо я уезжаю к родителям и подаю на развод. И ты знаешь, что будет тогда. Скандал, позор, дележка имущества, дети. Ты этого хочешь?
Умар молчал. Динара видела его спину, напряженную, каменную. Он не оборачивался.
— Я жду ответа, — процедила Амина.
— Дай мне время.
— Время? — Она снова рассмеялась. —
