моего карандаша, да ещё и губилось красками, тянуло в лучшем случае на звание "Каляка-маляка", а в худшем моими тряпицами стыдно и пол подтирать. Так что стезю творчества следовало забросить, да поскорее.
Именно об этом я думала по дороге домой, размышляла, прикидывала, куда бы ещё податься, чем себя заинтересовать, как вдруг увидела прямо у нашего подъезда милицейский серый "бобик" со включенными мигалками и толпу зевак в отдалении. Казалось, весь дом высыпал во двор, чтобы вдосталь почесать языками, и главным оратором среди них явно считалась баба Тося.
Первой мыслью мелькнуло, что неладное стряслось именно в нашей семье. Неужели папка опять нажрался и в пьяном угаре покалечил… Кого? Мама до вечера должна быть на смене, Милка — на каратэ, хотя нет, по четвергам у неё футбольная секция. В отличие от меня сестричка точно знала, чем хочет заниматься, и с успехом завоевывала спортивные награды.
Подойдя ближе, я разглядела среди людского мельтешения двух милиционеров в форменных светло синих рубашках. Они теснили зевак подальше и огораживали лентой автомобиль Андрея. Джип стоял на своем месте под окном Елизаветы Петровны, но припарковали его явно неряшливо, в спешке, не параллельно дому, а как бы въезжая в бетонную стену.
Водительская дверца распахнута, лобовое стекло испещрено паутиной трещин, будто в стекло прилетел огромный камень (или пуля). На асфальте прямо под динамиком автомобильной акустики багряная лужица крови.
— НЕТ! НЕТ! АНДРЕЙ!
Я завизжала так, что заложило уши, бросилась сквозь толпу к машине. Чьи-то руки подхватили под мышками, поволокли в сторону. Чьи-то голоса жужжали надо мной. Кто-то даже попытался дать мне пощечину, а после совали в лицо стакан с водой. Мир погрузился во тьму, где вместо солнца на небе сияла чудовищно огромная красная лужа крови. Впервые в жизни со мной приключилась истерика. Слезы лились ручьем. Из горла рвался крик. Я драла на себе волосы и не понимала, как это прекратить.
Он не умер, ведь нет? Он не мог, не посмел бы оставить меня одну, мой Дюша, Дюша, Дюша.
Потом мне Милка рассказала, что я битый час пролежала на скамейке у подъезда в позе скрюченного эмбриона и всё твердила, как заведённая: "Дюша". Тут вернулась со смены мама, сняла с себя кардиган и укутала меня в теплую шерсть и материнскую заботу, какой я прежде никогда не получала. Она отвела меня домой, напоила согревающим чаем, и мы вместе легли на диван в зале, обнимая друг друга, оберегая и шепча, что всё будет хорошо.
***
Враньё. Хорошо не было. Не могло быть, пока я не разузнала, что случилось и где Андрей. О том, жив ли он вообще, я старалась не думать и гнала прочь въевшийся в подкорку мозга образ ярко-алой лужи. Потеряв столько крови (литр — два, я не знаю), человек ведь не умирает, правда? А здоровый спортивный мужчина и подавно.
Утром я вскочила с постели с первыми петухами, за пару минут оделась и мышью выскользнула из дома. Путь мой лежал в больницу. Соображая на удивление ясно и холодно, я предположила, что нужно отыскать отделение хирургии и выяснить, не поступал ли к ним вчера молодой парень с ранением.
На третий этаж центральной городской больницы я попала беспрепятственно. Это сейчас всюду контроль, видеонаблюдение, охрана, а раньше подобными глупостями не заморачивались. На сестринском посту мне повстречалась довольно человечная тётка, которая спокойно выслушала выдуманную историю о попавшем в автомобильную аварию брате и злобных блюстителях порядка, которые и словом не обмолвились сестре о том, в каком состоянии и куда отвезли пострадавшего.
— Смолягин Андрей Романович, 19… года рождения, — сказала я.
Специально подсчитала год, чтобы не вызывать подозрений. А отчество выдумала на ходу.
— Смолягин, — задумчиво тянула тетка, водя пальцем по густо исписанным строчкам журнала учёта пациентов. — Есть Смолягин Андрей Альбертович. Романовичей нет.
Лукавый взгляд густо намазанных тушью глаз упёрся в меня.
— Правильно, Альбертович, я так и сказала, — нагло лгала и мысленно хвалила себя за находчивость. — Где он? Что с ним?
Тётка откинулась на спинку стула и пристально вгляделась в меня.
— Спроси у главврача, вон дверь справа по коридору. Только не ври больше насчёт аварий, порезали твоего брата, — она сделала акцент на "брате" и сочувственно пожала моё предплечье пухлой рукой.
— А он … он, — заиндевев от ужаса, лепетала я и не знала, как задать самый важный на данный момент вопрос.
— Живой он, живой, не трясись.
— А где? А можно? — язык отчаянно не слушался, но опытная медсестра поняла меня с полуслова.
— В реанимации он, отходит от наркоза после операции. Заштопали его красивенько, всё чин по чину, Герман Юрьевич у нас кудесник и не таких с того света вытаскивал. Он как раз сейчас на смене, иди поговори с ним.
Подобно сомнамбуле я оторвалась от стула, побрела в указанном направлении и начала потихоньку оттаивать. Живой. С ним все хорошо. Спасибо тебе, милый Господи!
— Да, и это. Пропуск у главврача попроси, чтоб за братом ухаживать, — донеслось мне в спину, и я была готова расцеловать эту добрую женщину.
***
Следующие два дня прошли в мареве бесконечной усталости. Я почти не ела и отвратительно спала, проваливаясь в тревожный сон лишь под утро. Всё это время об Андрее почти не было новостей. Состояние его оставалось стабильным, но в обычную палату его так и не переводили, а потому никаких посещений. Трижды в день я бегала в больницу, чтобы услышать один и тот же отрицательный ответ. В конце концов одна из медсестёр предложила мне сходить в реанимацию, которая располагалась в дальнем конце крыла, и адресовать свои надоедливые вопросы реаниматологу.
Двойные распашные двери оказались не заперты, но я не решилась войти. Замерла на пороге и вглядывалась вдаль, где у окна мерцали непонятными графиками экраны медицинских приборов и стояла никем не занятая не то кровать, не то стол, застланный белоснежной простыней.
Вдруг в узком коридорчике появилась хрупкая молодая девушка в сиреневой униформе. Она замахала на меня руками и помчалась навстречу, что-то гневно шепча.
— Я только спросить, пожалуйста! Пожалуйста, скажите, как Андрей Смолягин? Не нужно ли ему чего?
— Ничего не нужно, девушка. Уходите, не положены посещения.
— Пожалуйста, — твердила, как заведённая, — в каком он состоянии?
Повторяю имя и фамилию, и блюстительница правил смягчилась.
— Смолягин, это который?
— После ножевого ранения, три дня назад поступил.
Или два? Не могу сказать с уверенностью, так как дни слились воедино и стали походить на вязкий кисель.
— А-а-а, красавчик такой, — вдруг с улыбкой припомнила
