девица и оглянулась куда-то влево. Там, должно быть, и находились палаты интенсивной терапии. — Ещё вчера в сознание пришёл, говорить может. Я ему передам, что ты приходила.
Кивала китайским болванчиком, стараясь осмыслить услышанное. В сознании, разговаривает.
— Как тебя назвать?
Нахмурилась от недопонимания.
— Ну, когда скажу, что ты приходила, как тебя назвать?
— Сестра, — выдала привычную ложь и тут же поправилась. — Малая. Скажите, что приходила малая. Он поймет.
***
Персонал больницы уже знал меня по имени, поэтому, когда пришла в сотый, кажется, раз, медсестра вскинула руку и указала на дверь палаты:
— Там уже, там. Час назад привезли на каталке.
Внутри всё скрутилось в тугой узел, хотя мне думалось, что организм уже неспособен что-то чувствовать помимо крайнего утомления.
На ватных ногах поплелась в указанном направлении, вошла в палату и сразу заметила его на узенькой койке слева от окна. В помещении ещё пять таких же кроватей и на всех лежали мужчины, но ничего и никого не видела. Только его. Бледного до синевы, со впалыми щетками, прикрытого до середины обнаженной груди белой простыней. Глаза закрыты, темно-русые ресницы чуть подрагивали. Нос перевязан пластырем, удерживающим в правой ноздре трубку толщиной в палец. Рот приоткрыт и в уголке поблескивала тоненькая струйка слюны. Из-под простыни тоже тянулись трубки, концы которых уходили внутрь стеклянной бутыли на полу под койкой, наполненной чем-то жёлтым с вкраплениями крови.
Жалость сдавила сердце когтистой лапой. Непередаваемо тяжело видеть его таким. Захлюпала носом и с величайшей осторожностью опустилась на колени у изголовья. Погладила Андрея по плечу и что-то зашептала. Банальное, избитое, бессвязное и по-девичьи глупое.
— Малая, хорош шипеть мне на ухо, — донеслось вдруг, и я вскинулась, чтобы увидеть его кривую ухмылку. Голос едва различным и бесцветен, да и глаза казались потухшими, чужеродными и ещё более глубокими, чем прежде.
Краем мысли отметила, что вообще с трудом его узнавала.
— Ты как? — размазывая по лицу сопли и слезы, схватилась за край подушки и продвинулась ближе, чтобы расслышать тихий ответ.
— Говорить больно, эта хрень в носу мешает. А в остальном огурцом.
Скривился от боли, и мне видно, как попытался содержать стон. Затем приподнялся и взглядом попросил взбить подушку, чтобы мог полулежать — полусидеть.
— Ты чего здесь, малая?
— Тебя навещаю, мне сказали, лежачим больным уход нужен.
— Я подумал, тоже тут лежишь. Видок у тебя…
Я смущённо отвернулась. И что мне на это ответить? Спасибо, что терпишь мою мерзкую физиономию?
— Я не в том смысле, Ань. Слышишь? — погладил меня по макушке растопыренной пятерней, и урчать захотелось от удовольствия. — Мне говорили, что ты в реанимацию приходила. Сеструха.
Засмеялась, снова встречаясь с ним взглядом. Он лишь улыбнулся уголком рта, а его рука по-прежнему на моих волосах, перебирала между пальцами самые кончики. И в эту секунду поняла, что потерять его было бы равносильно смерти.
Глава 9
Прошлое
Неделя прошла в бесконечной суете. Утром перед школой я навещала Андрея, приносила ему свежий куриный бульон и банку киселя собственного приготовления, затем уроки, стремглав домой, готовить постный обед и снова в больницу. Вечером на мне все домашние дела, в том числе и подготовка к следующему учебному дню, а с утра всё начиналось по новой. Смолягин пробовал отказаться от моей кулинарии, заикнулся, что, мол, найдет, кого озадачить варкой бульона, но сдался почти без споров. Нравилась ли ему моя забота? Не могу ответить. В последнее время у меня почти не оставалось сил думать, анализировать, что-то подмечать или давать оценку. Я просто делала то, что считала правильным.
Помимо продуктов для приготовления склизких диетических блюд, приходилось тратиться на покупку лекарств. Какие-то чудодейственные пластыри для перевязки, пастилки от кашля (когда вынули трубку из носа, Андрей жаловался на боль в горле, и медсестра посоветовала леденцы), растворы для инъекций, послеоперационный бандаж — всё это требовало денег, притом немалых.
— Забери вещи, в которых меня привезли. Там в кармане брюк найдешь ключи от квартиры. Деньги в тумбочке в спальне. Если не хватит, возьми в гостиной в выдвижном ящике. Найдешь, в общем.
А у меня поджилки затряслись от предвкушения чего-то столь волнительного. Он предложил мне похозяйничать у себя дома? Мамочки…
В тот же день, ставший теперь благословенным днём выписки из реанимации, я попала в святая святых — пристанище холостяка. И первым делом изучила спальню. Вернее, я сначала вывалила на разобранную постель принесённые из больницы вещи, зарылась в них носом и блаженствовала в течение нескольких минут, наслаждаясь тягучим запахом его кожи. Боже, его следует разливать по флаконам и раздавать одиноким и несчастным женщинам на улице, потому как всякой следует знать, как головокружительно вкусно пахнет настоящий мужчина. Что-то древесное, горькие нотки апельсина и почти неразличимая сладость.
Потом я вспомнила, что именно в этой одежде его привезли в отделение хирургии, а значит…
Я расправила толстовку с капюшоном на кровати и закусила губу. Небольшая дырочка на два пальца длиной в области брюшины и огромное пятно засохшей крови вокруг, напомнившее ржавчину.
Он так и не сказал мне, что с ним случилось, даже позднее, когда начал говорить свободно и вспомнил, как любил подтрунивать надо мной, и вновь взялся за старое.
— Да ничего я тебе не расскажу, малая. Было и было, простим глупым смертным их прегрешения.
А потом и вовсе выдал, дразнясь и улюлюкая:
— Я бедолаг не подставлю, а то, зная тебя, ты их отыщешь и поквитаешься. Я, как чертов манипулятор, помню, какой ты бываешь грозной, когда злишься.
Продолжила осмотр спальни. На тумбочке в изголовье лежала книга, заложенная примерно на середине — Урсула Ле Гуин "Сказания Земноморья". Так он любит фэнтези, какое неожиданное открытие.
Здесь же в выдвижном ящике нашлись деньги, и я отсчитала несколько купюр из довольно солидной пачки, и пошла к компьютерному столу. Ноутбук, сентябрьский номер журнала "Игромания", начатая банка чипсов "Принглс". Взяла один ломтик и вновь на глаза попались книги на полке над столом. Макс Фрай, Виктор Пелевин, Стругацкие. Я тоже читала "Пикник на обочине" и очень люблю эту повесть.
"Счастье для всех, даром! И пусть никто не уйдет обиженным", всплыли в голове предсмертные слова Арчи.
Заглянула в платяной шкаф и обалдела от идущего изнутри аромата. Это какое-то празднество обоняния.
Остальная часть двухкомнатной квартиры не представляла особого интереса. Свежий ремонт, довольно аскетичный набор мебели, громоздкий кожаный диван цвета горького шоколада по центру зала. Напротив, на изогнутой тумбе плоский телевизор, явно дорогой и навороченный. В углу
