всё вскроется.
Артём вернулся с чашкой. Протянул мне. Сел рядом.
— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Я не идеален. У меня есть прошлое. Мать, которую я вычеркнул. Бывшая жена, с которой не сложилось. Долги, которые я до сих пор раздаю. Но я никогда не врал тебе в главном. Я люблю тебя. И я не предам.
Я взяла его за руку.
— Я знаю.
— Правда?
— Правда. Я просто боюсь. Но я хочу быть с тобой. Несмотря ни на что.
Он поцеловал меня. Нежно. Без страсти. Просто чтобы утешить.
— Я побуду с тобой, пока ты не уснёшь, — сказал он. — А потом уеду в больницу. К Лизе. Она не должна быть одна.
— Ты хороший, Артём. Ты очень хороший.
— Я просто люблю тебя.
Я уснула. Он сидел рядом и гладил мои волосы. И впервые за много дней мне было спокойно.
Утром меня разбудил звонок. Лиза.
— Мам, папа пришёл в себя. Врач говорит, опасность миновала. Перевели в общую палату.
— Слава богу, — я села на кровати. — Я сейчас приеду.
— Не надо. Он просил только меня. Сказал, хочет поговорить наедине.
У меня упало сердце.
— О чём?
— Не знаю. Но он странный. Говорит, должен что-то рассказать. Что-то важное.
— Лиза, что он может тебе рассказать?
— Понятия не имею. Я перезвоню.
Она отключилась. Я смотрела на телефон и не могла дышать. Борис хотел поговорить с Лизой наедине. Что он ей скажет? Про свою измену? Про импотенцию? Или… про меня и Артёма?
Я набрала Артёма.
— Да?
— Борис хочет поговорить с Лизой. Наедине. Что-то важное.
Пауза.
— Ты думаешь, он знает о нас?
— Не знаю. Но если расскажет ей…
— Не паникуй. Мы не знаем, о чём речь.
— Артём, если она узнает сейчас, в больнице, когда отец едва выжил…
— Я понял. Я еду в больницу. Буду рядом. Если что — перехвачу.
— Я тоже еду.
— Нет. Ты останься. Если Лиза увидит нас вместе, это будет только хуже. Я сам.
Я положила трубку и закрыла лицо руками. Всё висело на волоске. Борис мог рассказать правду. Или свою версию правды. И тогда наш мир рухнет.
Я ждала час. Два. Три.
Наконец звонок. Артём.
— Что?
— Лиза вышла из палаты. Она плачет.
— Что он ей сказал?!
— Не знаю. Она не говорит. Просто сидит в коридоре и рыдает.
— Я еду.
— Вероника, может, не надо? Я попробую сам…
— Я её мать. Я должна быть там.
Я бросила трубку и побежала к машине.
В больнице я нашла их в коридоре у палаты Бориса. Лиза сидела на стуле и плакала. Артём стоял рядом, положив руку ей на плечо. Когда я подошла, Лиза подняла глаза.
— Мама…
— Что? Что он сказал?
— Он сказал… — она всхлипнула. — Он сказал, что ты ему изменяешь.
Я замерла.
— Что?
— Папа сказал, что ты с кем-то спишь. Что ты счастливая, а он нет. Что он хочет развода.
Кровь отлила от лица. Артём смотрел на меня. Его глаза кричали: «Не признавайся».
— Это неправда, — сказала я.
— Он так и сказал. Сказал, что видел, как ты светишься. Как ты изменилась. Он уверен.
— Лиза, папа только что пережил инфаркт. Он не в себе. Ему кажется.
— Я тоже так подумала, — Лиза вытерла слёзы. — Но он был таким… спокойным. Он сказал: «Я отпускаю её. Она заслужила счастье. Даже если это не со мной».
Я опустилась на стул. Ноги не держали. Борис знал. Не про Артёма — но про измену. Знал и молчал.
— Мам, это правда? — Лиза смотрела на меня в упор. — У тебя кто-то есть?
Я открыла рот. Артём за моей спиной едва заметно покачал головой.
— Нет, — сказала я. — У меня никого нет. Папа просто устал. Ему нужен покой.
Лиза выдохнула.
— Слава богу. Я уж испугалась. Думала, наша семья окончательно развалится.
Я обняла её. Через её плечо смотрела на Артёма. В его взгляде было облегчение.
Мы спаслись. Пока.
Но я знала: правда всё равно выйдет наружу. Рано или поздно.
Глава 11. «Ревность дочери»
Бориса выписали через десять дней.
Он вернулся домой тихий, послушный, как ребёнок после болезни. Ходил медленно, говорил мало, много спал. Мы почти не разговаривали. Он не спрашивал про мою «измену», а я не поднимала эту тему. Мы оба делали вид, что того разговора в реанимации не было.
Но Лиза не забыла.
— Мам, ты какая-то другая, — сказала она однажды утром, когда мы остались на кухне вдвоём.
— В смысле?
— Похудела. Волосы по-другому укладываешь. И духи у тебя новые.
Я пожала плечами.
— Захотелось перемен.
— Перемен? — она прищурилась. — А для кого перемены? Для папы? Он всё равно не замечает.
— Для себя.
— Ну-ну.
Она отпила кофе и уставилась в окно. Молчание было тяжёлым, липким. Я чувствовала — она что-то крутит в голове.
— Слушай, а где ты была в тот день, когда папе стало плохо? — спросила она вдруг.
— В каком смысле?
— Ну, ночью. Когда он вышел на улицу. Ты спала?
— Да. Я же
