оторванные с мясом, жалобно зазвенели, падая на пол.
— Поцелую, если будешь себя хорошо вести, — с кривой усмешкой Алекс распахнул синий шелк, обнажая обтянутую кружевом белья грудь. — Мне продолжить, или дальше сама?
— Продолжай. Платье уже не спасти.
— Это просто тряпка. Но белье еще может уцелеть. Раздевайся.
Ей было жалко синий шелк, но опасность и страсть заводили, а краткие прикосновения не пытающихся быть нежными пальцев электрическими разрядами пробивали натянутые нервы до бесконтрольных мурашек, поднимающихся от пяток до затылка.
Аня лишь повела плечами, позволяя разорванному вырезу соскользнуть, оголяя руки. Платье повисло на талии, сдерживаемое узким ремешком.
— Я тебя понял, — Алекс шагнул вплотную, вжимая ее обнаженной спиной в холодное стекло. Склонился, окружая ароматом солода и сандала, и обхватил ладонями аккуратные холмы груди.
— Идеально, — довольно усмехнулся, точно она только что прошла какой-то тест, а потом без прелюдий и ласк прикусил сосок прямо через тонкое кружево.
— Ах, — застонала девушка, не понимая, чего больше в неожиданном ощущении — боли или удовольствия. Но разобраться ей не дали. Бретельки лифчика уже трещали, впиваясь в кожу, а грудь сминали, массируя, сжимая, знающие свое дело ладони, шершавыми подушечками пальцев выкручивая соски.
— А-а-алекс… — слишком внезапно, резко, остро, болезненно и ярко. И до подкашивающихся ног и сбитого дыхания — хорошо.
— Расстегни или придется разрезать, — Шувалов отступил так же неожиданно, как только что набросился. Дрожащими, непослушными пальцами девушка еле-еле справилась с пряжкой ремня. Платье с тихим шелестом осело к ногам, оставляя ее в чулках и белье.
— Дальше. — Похоже, ему нравилось смотреть. Александр замер в полуметре, скрестив на груди руки, так и не сняв пиджака и рубашки, и только потемневшие глаза, да раздувающиеся ноздри выдавали — ему не все равно.
Аня чувствовала себя экспонатом — на который глазеют, оценивая мастерство художника, придирчиво разглядывают мазки, отмечают огрехи и мысленно выносят вердикт: убогая бездарность, дайте следующую. Грудь горела от недавних жестких ласк, спина стыла от холода подбирающейся штормовой ночи, внизу пульсировало влажным жаром так, что стринги наверняка промокли насквозь.
Аня медленно провела руками по бедрам, завела пальцы под резинку чулок, чувствуя, как дрожь пробегает по коже. Каждое движение было будто под увеличительным стеклом — под тяжелым, анализирующим взглядом, который не оставлял права на стыд или сомнение.
— Замерзла, — констатировал Алекс, наблюдая, как бледная кожа покрывается мурашками, не столько холода, сколько предвкушения. Голос мужчины звучал глухо, словно доносился из-за толстой стеклянной стены, отделяющей их от набирающего силу шторма.
— Немного, — призналась, не в силах солгать.
Он шагнул вперед, и в тот же миг ладони обхватили ее, прижимая к себе, одним движением расстегивая бюстгальтер, грубая ткань пиджака врезалась в обнаженную кожу, а жар возбуждения опалил через ткань брюк.
— Так лучше? — спросил Алекс, и в его голосе впервые послышалось что-то, отдаленно похожее на заботу.
— Да, — прошептала Аня, но тут же закусила губу, потому что его пальцы уже скользили вниз, к кружеву трусиков, давая понять: это не забота. Это проверка готовности.
— Мокрая, — констатировал Шувалов, массируя через ткань клитор и половые губы, вынуждая Аню тихо поскуливать и требовать большего, поддаваясь его ладони.
— Страшно? — усмехнулся, целуя выемку между ключиц, а ей так хотелось настоящего поцелуя в губы, но эта игра шла по его правилам.
— Нет.
— Зря. — Он не дал опомниться. Одним резким движением дернул последнюю преграду. Резинки стрингов, разрываясь, больно резанули по бедрам, и Аня ахнула, чувствуя, как прохладный воздух врывается туда, где секунду назад было жарко и влажно.
— Алекс… — голос дрожал, но страха в нем было значительно меньше, чем предвкушения.
Мужчина не ответил. Вместо этого развернул ее к стеклу, прижав спиной к своему телу. В ягодицы уперся крепкий стояк, пока еще скрытый за ширинкой брюк.
— Смотри, — прошептал в ухо, опаляя дыханием, прикусывая тонкую кожу. — Ночь, когда ты станешь женщиной.
За окном бушевало море, волны бились о пирс, вздымаясь черными гребнями. Гроза приближалась, и струи дождя уже хлестали по стеклу, словно пытаясь пробиться внутрь.
— Ты хотела в мой мир, — продолжил Шувалов, руки скользнули вверх, обхватывая грудь, сжимая между пальцами соски, заставляя выгибаться, назад, закидывая голову к нему на плечо.
Отражение в стекле было размытым, и все же девушка видела — себя обнаженную, в одних чулках — белая кожа и черное кружево, а за спиной — его. Темного лорда, неумолимого, с глазами, в которых нет ничего, кроме голода и жажды.
— Я не буду с тобой нежен, — ладони Алекса вернулись на бедра, сжимая, наверно, до синяков. — Но ты еще можешь сказать «нет».
Аня упрямо тряхнула копной растрепанных волос. Отступать было поздно, да и не в характере. Тем более что все ее тело молило о большем, требовало пройти уготованные испытания и познать, что скрывали все еще застегнутые офисные брюки. Скорее инстинктивно, чем осознано она потерлась ягодицами о мужской пах, и Алекс буквально озверел: левая ладонь резко скользнула между ее ног, а зубы впились в шею, почти вампирским укусом. Боль и ярость вместо ласки, и готовность падать за любовником хоть в адово пекло.
Его пальцы раздвинули половые губы, мимоходом едва задев клитор, и вошли резко, без подготовки. Аня вскрикнула, пытаясь отстраниться, вжимаясь грудью и лбом в холодное стекло. Боль была острой, неожиданной. Совсем не теми ощущениями, о которых пишут в романах или рассказывают подружки. Но вслед за первым порывом — вырваться и прекратить пытку, пришло понимания — часть ее ждала именно этого: грубого вторжения, после которого уже не будет пути назад.
— Ты вся сжалась, — прошептал Алекс с едва уловимой насмешкой. — Расслабься. Иначе будет хуже.
Пальцы внутри принялись описывать круги, постепенно все более широкие, растягивая девственно узкий вход. Анна попыталась отпустить ощущения, поддаться, но тело не слушалось. Каждый мускул был напряжен, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.
— Я не могу…
— Можешь, — еще один насмешливый укус в мочку уха, и жесткий, безжалостный глубокий толчок внутрь, заставляющий вытянуться струной. А после еще интенсивнее — растягивание по все возрастающей амплитуде.
— Первый раз — это не для тебя. Не для удовольствия. Только физиология принятия. Забудь все, что читала, слышала или видела — кайфа не будет. По крайней мере сейчас, — Шувалов продолжал терзать шею короткими кусающими поцелуями, и Анне казалось, что так он сглаживает те ощущения, что разливаются внизу живота. Девушка зажмурилась, чувствуя, как жар смешивается с болью. Как кто-то другой, темный, незнакомый из ее подсознания требует еще — еще сильнее, еще глубже, еще жестче. Демоны Алекса, кажется, уже пробрались и в
