ее душу.
— Открой глаза. Смотри. — Очередной приказ, которому не хотелось перечить.
Она повиновалась. В зеркальной поверхности стекла их силуэты сливались в один — он в черных одеждах, она — белая обнажена. Тьма и свет. Инь и Янь. Добро и зло, слившиеся воедино.
— Видишь, какая ты? — хриплый, низкий голос, похоже, тоже теряющий контроль. — Вот теперь ты точно дрожишь не от страха.
Он был прав. Дрожь, волнами накрывающая ее кожу, была уже другой природы — утробной, интимной, порочной. Предвкушающей то, что последует следом за пальцами. И, словно прочитав мысли, Алекс оставил ее, лишь сильнее сдавил свободной рукой грудь.
Позади щелкнул ремень, и пряжка стукнула об пол, когда упали брюки.
— Последний шанс, Анна.
— А ты остановишься, если скажу «Нет»? — произнесла каким-то чужим голосом, томным, мурлычущим, соблазняющим. Никогда и ни с кем она не звучала так, но никто и никогда не делал с ней того, что Алекс.
Он усмехнулся, а член, какой-то слишком твердый и большой, уперся в ягодицы, дразня и не торопясь внутрь.
— Скажи и узнаешь, — очередная насмешка и вызов, который нельзя не принять.
Она покачала головой.
Боль ударила между ног острым лезвием. Алекс вошел одним движением, от которого Аню будто разорвало пополам. Девушка закричала, забилась, пытаясь вырваться, освободиться от жуткой пытки, но звук стих, пойманный в поцелуй. Теплые, влажные губы перехватили крик, подавили настойчивой лаской, заняли язык другим — настойчиво требуя ответа.
— Тише, — прошептал мужчина, отрываясь на секунду и замирая на миг, слишком короткий, чтобы привыкнуть или смириться с заполнившей все плотью.
— Это только начало. — Александр не дал опомниться, перехватил девичьи запястья и завел над головой, прижимая к стеклу. Его движения были грубыми, короткими, собственническими, будто он не просто владел и трахал, а наказывал за что-то.
— Больно? — вопрос прозвучал издевательством, но в тембре слышалось не звериное рычание, а утробное, потаенное, готовое сорваться на доверительное мурлыканье, — словно ему действительно важно услышать ответ.
— Да… — Аня не сказала, выдохнула всей грудью, одновременно признаваясь и пытаясь вытолкнуть член Алекса из себя, прервать акт, ставший похожим на насилие.
— Хорошо. Ты никогда этого не забудешь, — Шувалов замолчал не двигаясь. Только остро пульсировала внутри боль, а мышцы влагалища самопроизвольно сокращались вокруг твердого, эрегированного ствола. А губы Алекса между тем внезапно стали ласковыми, осторожными — сцеловывая слезы, ловя несдержанные болезненные стоны, следом за наказанием вымаливая прощение и выпрашивая награду. Аня не отвечала — сначала просто не могла, вся поглощенная страданием, а потом в попытке наказать за причиненную боль. Но когда, через минуту поцелуев и тишины, Алекс вновь двинул бедрами, погружаясь в нее глубоко и достаточно резко, оказалось, что той разрывающей на части грубой силы больше нет — есть неприятное жжение и давление на промежность, есть отзвуки судорог, заставляющих бедра неметь, но от боли осталась только ноющая тяга, требующая свернуться калачиком и тихо скулить.
Это скулящий стон Аня и подарила запотевшему от их дыхания стеклу. А в отражении Александр улыбнулся — мрачно и пугающе сладко.
— Обратной дороги нет.
Он выскользнул из нее так же резко, как и вошел. Аня пошатнулась, но мужчина подхватил, прижимая к себе.
— Хорошая девочка, — прошептал спутанным волосам, и, целуя влажный от испарины лоб, добавил. — Моя.
Орлова дрожала, внизу пульсировало горячей, разбитой болью. Но когда его губы коснулись прикрытых век, а поцелуи собрали остатки слез, Аня поняла — это не просто секс. Это посвящение в его мир, сотканный из боли, страданий и какой-то неправильной исковерканной жестокостью любви.
Александр поднял ее на руки, легко, точно невесомую. Пронес через гостиную к камину, в котором голубые языки пламени газового пламени стремились сорваться и улететь к молниям в штормовую ночь.
— Ложись, — мужчина опустил девушку на ковер между диваном и очагом.
Послушаться было легко. Ей казалось, что она потерялась в буйстве стихий этой ночи, утратила себя прежнюю, променяла знакомое на что-то, манившее драгоценным блеском, а оказавшееся на поверку обычным стеклом.
Алекс встал на колени рядом, раздвинул ее ноги, разглядывая, точно оценивая свои достижения. Хмыкнул, явно довольный и провел пальцем между набухших губ, в этот раз массируя клитор неторопливыми движениями сверху вниз и обратно. Аня ойкнула от неожиданно приятных ощущений, разбавившись пульсацию. Но Шувалов не дал насладиться — удовлетворенно облизнул пальцы, измазанные ее соком, и, наконец-то, скинул пиджак и расстегнул рубашку. Но снимать не стал. Только обнажил жесткие линии пресса, шрам на боку, и темную татуировку в виде анатомического сердца слева на груди, как раз там, где под ребрами билось настоящее. Большего разглядеть не удалось, потому что прозвучал следующий приказ:
— Подними бедра, — подмигнул мужчина, сунув под них подушку, снятую с дивана.
Она повиновалась, внутренне сжимаясь от ожидания новой боли. Но в этот раз член вошел медленно, но еще глубже.
— Дыши, — прошептал Алекс, когда она зажмурилась. — И смотри на меня.
Аня открыла глаза. Лицо Шувалова было напряжено, в скулах играли тени, а в глазах горел тот самый холодный огонь, который она никак не могла понять. Огонь, в котором танцевали черти и где теперь горела и она.
Алекс начал двигаться. Глубоко. Размерено. Не торопясь.
— Скажи, что чувствуешь?
— Тебя… всего… — прошептала девушка.
Уголок его рта дрогнул.
— Правильный ответ.
Он наклонился, прижал ладонь к ее животу, как будто проверяя, насколько глубоко вошел, а затем накрыл губы внезапным поцелуем, не прерывая ритма, подключая к нему толкающийся в рот язык и руки, накрывшие грудь.
— Ты идеально принимаешь меня.
Похвала обожгла сильнее, чем разрыв плевры. Алекс не торопился. Не позволял себе сорваться. Каждое движение было выверенным, внимательным к ее реакции — словно он действительно не просто трахал, а обучал новым функциям тела.
— Обними меня крепко, — потребовал, забрасывая тонкие белые руки к себе на плечи. Аня обхватила послушно, цепляясь за жесткие мышцы, как за спасение.
— Сильнее. И ногами тоже.
Она прижалась, скрещивая икры на жестких, точно каменных ягодицах мужчины. Тело Александра ощущалось скалой мышц и сухожилий, машиной, призванной без остановки вбиваться в ее истекающей влагой и, кажется, кровью тело. Без жалости, без поблажек. Без любви. И в этом был весь он, предупредивший заранее: «Просто не будет». Но она и представить не могла, что будет ТАК. И все же она хотела его, добровольно следуя по дороге из боли и слез, выполняя приказы и стараясь угодить. Потому что чувствовала: где-то под этой сталью и холодом, под черным рисунком тату, за белыми манжетами, застегнутыми на запястьях, как наручники, ждет тот, чьи поцелуи сводят ее с
