Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

“слишком сильная”, “заслуживает мужчину под стать”, а он, видимо, мужчина не под стать, а так, приложение к кожаной куртке.Ливия прочитала сообщение, фыркнула и пошла доделывать отчёт по поставкам.С тех пор её личная жизнь официально состояла из трёх лиц: работа, дом и усталость. Иногда к ним присоединялась пицца.В тот день всё шло как обычно — то есть плохо, шумно и с претензией на катастрофу. После обеда выяснилось, что подрядчик по окнам прислал не те размеры. Потом муниципальный инспектор решил приехать именно сейчас. Потом один из рабочих умудрился пролить краску на свежую штукатурку. Потом бухгалтерия прислала письмо, в котором спрашивала, нельзя ли “немного сократить закупку защитных перчаток”.Ливия прочитала письмо, закрыла глаза и тихо, почти нежно сказала: — Конечно можно. И каски тоже. Пусть они там в офисе сидят голыми и ловят скрепки лбом.К шести вечера у неё ныла шея, горели ступни и дергался глаз. Она отпустила бригады, закрыла последние бумаги, сунула планшет в сумку и пошла к выходу через временную столовую для рабочих — длинное помещение с пластиковыми столами, кофемашиной, облезлым холодильником и вечным запахом томатного соуса, жареного масла и мокрых курток.В столовой было пусто, только уборщица уже мыла пол, ворча себе под нос на молодёжь, которая не умеет доносить корки от пиццы до мусорного ведра.— Добрый вечер, синьора Роза, — сказала Ливия.— Добрый, если бы. Смотрите под ноги, синьора Беллини, я тут намыла.— Смотрю, смотрю, — отозвалась Ливия и тут же наступила на что-то мягкое.Банановая кожура.Самая натуральная. Жёлтая. Унизительно комичная.Мгновение было длинным, как налоговый отчёт.Сначала Ливия почувствовала, как нога уходит вперёд. Потом увидела потолок. Потом успела подумать: “Нет. Нет. Только не так. Только не банан. Я же не персонаж дешёвой комедии”.Потом мир взмахнул перед глазами столами, лампами, серой плиткой и очень испуганным лицом синьоры Розы.Затылок ударился об пол так, что в голове вспыхнул белый свет.Чей-то голос крикнул: — Мадонна!Ливия открыла рот, собираясь сообщить миру всё, что думает о бананах, уборке, судьбе и человеческом достоинстве, но не успела.Темнота пришла быстро. Без церемоний.Последней её мыслью было: “Только попробуйте сказать на моих похоронах, что я умерла на рабочем посту. Я вас с того света прокляну”.Сначала был запах.Не боль, не свет, не страх. Запах.Воск. Сырость. Старое дерево. Кисловатая ткань. Травы — сушёные, пыльные, неаппетитные. И ещё что-то лекарственное, тёплое, сладковато-горькое, как настой, который впаривают детям и больным с одинаковым лицемерием.Ливия сморщила нос ещё до того, как открыла глаза.“Больница”, — подумала она сонно.Но больницы так не пахнут.Современные больницы пахнут антисептиком, резиной перчаток, кофе из автомата и нервами. А тут пахло… как будто она очнулась внутри старого сундука, набитого свечами, полотном и сушёным сеном.Она попыталась пошевелиться и ощутила, что лежит на чём-то твёрдом. Не на больничной койке. Не на диване. Слишком узко, слишком жёстко. Под спиной — набитый соломой тюфяк или что-то вроде того. Под щекой — грубая ткань. Воздух прохладный. Где-то рядом кто-то шепчется.Ливия приоткрыла глаза.Над ней был потолок из тёмных, старых балок. Не крашеный. Не белёный. Угол комнаты уходил в полумрак. В узкое окно, похожее скорее на бойницу, лился бледный дневной свет. На стене висел деревянный крест.Ливия закрыла глаза.Потом открыла снова.Крест никуда не делся.— Если это тематический отель, — пробормотала она хрипло, — то у меня к менеджменту очень много вопросов.Возле кровати охнули.Ливия повернула голову.На неё смотрели три женщины в тёмных монашеских одеждах.У одной был длинный узкий нос и глаза мышиного цвета. У второй — круглое лицо и тревожный рот. Третья была совсем молоденькая, с таким видом, будто ещё немного — и упадёт в обморок просто оттого, что пациентка заговорила.Ливия несколько секунд смотрела на них.Они — на неё.Потом Ливия медленно сказала:— Очень смешно.Никто не засмеялся.— Кто организовал этот цирк? Джино? Марко? Если это розыгрыш, то клянусь, я их закопаю прямо под фундаментом.Женщины переглянулись.— Сестра Ливия… — робко начала круглолицая.Ливия моргнула.— Кто?— Сестра Ливия, хвала Господу, вы пришли в себя, — с облегчением прошептала та, что с узким носом. — Мы уже думали, что горячка снова усилится.Сестра.Ливия села так резко, как позволила новая слабость, и тут же зашипела: тело было лёгким, непривычным, но голова кружилась, мышцы дрожали, а в груди першило. На ней была длинная ночная рубаха из грубоватого белого полотна. Руки, которые поднялись к лицу, были не её.Тонкие.Узкие.Нежные, как у девчонки, которая в жизни не таскала мешки с цементом.Ливия уставилась на собственные — точнее, чужие — пальцы.— Нет, — сказала она с достоинством человека, которого судьба только что оскорбила особенно изобретательно. — Нет. Нет-нет-нет. Даже не начинайте.— Сестра Ливия…— Я вам не сестра. И никому не сестра. У меня максимум двоюродные, и тех я не люблю.Круглолицая монахиня перекрестилась.— Боже милостивый…— Да погодите вы бога звать, я ещё сама не поняла, куда попала.Она огляделась внимательнее. Маленькая келья или, скорее, монастырская больничная комната. Белёные стены с пятнами сырости. Узкая кровать. Скамья. Стол. Глиняный кувшин. Полка с пузырьками и свёртками трав. У окна — таз и кувшин для умывания. Ни розетки, ни выключателя, ни пластика, ни одного знакомого предмета.Ливия перевела взгляд на женщин.Те были одеты слишком честно, слишком всерьёз и слишком не по-карнавальному, чтобы это можно было списать на розыгрыш.Внутри у неё что-то очень тихо и очень нехорошо опустилось.— Где я? — спросила она уже без шутки.Монахини снова переглянулись. Молоденькая, кажется, готова была расплакаться.— В монастыре Санта-Кьяра, — сказала наконец женщина с узким носом. — В нашей лечебной келье. Вы упали в обморок после службы, у вас был жар три дня.Ливия посмотрела на неё, потом на крест, потом снова на неё.Монастырь.Санта-Кьяра.Жар.Служба.Она сидела молча секунду.Потом две.Потом у неё дёрнулся рот.Потом ещё раз.А потом Ливия Беллини начала смеяться.Сначала тихо. Хрипло. Недоверчиво.Потом громче.Потом так, что согнулась пополам, вцепившись в простыню.— Сестра! — ахнула круглолицая.— Мадонна пресвятая, — прошептала молоденькая.А Ливия уже не могла остановиться. Смех бил из неё приступами — злой, ошалелый, совершенно неприличный в комнате, где пахло воском и настоем шалфея.— То есть… — выдохнула она сквозь смех. — То есть я… — Она всхлипнула. — Я умерла… на банане… и попала… в монастырь?!Три пары глаз уставились на неё с ужасом.Ливия запрокинула голову и расхохоталась снова, уже почти до слёз.— Господи, — выговорила она, вытирая глаза тыльной стороной слишком красивой маленькой ладони. — Ну спасибо. Я, значит, столько лет пахала, никого не убила, налоги платила, старушкам двери придерживала… и за