Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

я молчу, борясь с ужасом от необходимости произнести эти слова вслух, святой отец добавляет: — Некоторые грехи, совершенные против других людей, невозможно искупить, но вместо того, чтобы ненавидеть себя, мы можем воспринимать это как урок и стимул творить добро в будущем, а не зло.

Стимул творить добро.

У меня перехватывает дыхание. Я переношу вес тела, чтобы унять тупую боль, которая начала разливаться в левом колене.

— Значит, добрые дела могут помочь…

— Они могут помочь тебе простить себя, хотя Бог уже сделал это за тебя.

В ушах звенит, как будто над головой кружит рой ос. Я не способен себя простить. Стыд и вина существуют не просто так. Это наказание.

Грешники заслуживают наказания. Это единственное, в чем я с католической церковью полностью согласен. Но его слова запали мне в душу.

Может быть, ответ, который я ищу, не имеет ко мне никакого отношения. Может быть, он связан с…

Реституцией1.

Надежда поднимается в моей груди, как гребень волны.

— Стоит ли рассказывать этому человеку о том, что я сделал? — выпаливаю я.

За решеткой воцаряется напряженная тишина.

— Только если это пойдет ему или ей во благо. Принесет ли твое признание реальную, конкретную пользу? Потому что, если раскрытие тайны доставит больше боли, чем пользы, ты должен нести бремя своего проступка в одиночку. Признание другому человеку, продиктованное исключительно эгоистичным желанием почувствовать себя лучше, само по себе является грехом.

Мое сердце бешено колотится. Руки дрожат. В глазах стоят слезы. Я хрипло говорю: — Я не знаю. Не знаю.

Святой отец отвечает: — Что ж, сын мой, пока ты не знаешь, держи язык за зубами и уповай на Бога.

Я не могу полагаться на Бога. Он бросил меня много лет назад. Но я могу держать язык за зубами. Так как делаю это с тех пор, как в последний раз исповедовался.

И пока я не выясню, стоит ли раскрывать правду, я могу творить добро.

Я шепчу слова покаяния. Священник произносит слова отпущения грехов. Я неуверенно поднимаюсь, открываю дверь исповедальни и медленно прохожу мимо пустых скамей, чувствуя, как сильно колотится сердце.

Когда звонит мой телефон, я достаю его из кармана и отвечаю, даже не глядя, кто звонит.

— Да?

— Броуди! Где тебя черти носят, братан? Все в больнице. Мы думали, ты едешь за нами!

Я толкаю тяжелые резные деревянные двери в передней части церкви и выхожу в теплый, сверкающий Лос-анджелесский полдень. Даже в феврале здесь идеальные двадцать два градуса по Цельсию. Я закрываю глаза и подставляю лицо солнцу.

— Я уже в пути, Нико. Просто пришлось сделать небольшую остановку.

— Ну так поторопись, черт возьми! Хлоя вот-вот родит! Ты должен быть здесь, когда ребенок появится на свет!

— Я буду через десять минут. А, Нико?

— Что?

Я открываю глаза и смотрю прямо на солнце, позволяя ему ослепить меня.

— Скажи Грейс…

Принесет ли ей благо мое признание?

— Что сказать, братан? — со смешком осведомляется Нико. — Что тебе нравится, как ее мозги «выпирают» из-под свитера?

— Просто скажи ей, что я уже еду, — тихо отвечаю я. — И что… она может позвонить мне, если ей нужно будет что-то купить по дороге.

Я сбрасываю звонок, прежде чем ошеломленное молчание Нико сменится вопросами. Затем бегу к своей машине, припаркованной на церковной стоянке в тени магнолии, которая зацвела раньше всех. Я чувствую холодное, знакомое присутствие своего демона, который бежит за мной, невидимый для окружающих.

Твори добро. Твори добро. Твори добро. Боже, помоги мне творить добро.

Я срываюсь с места, визжа шинами, и слышу рычащий смех демона.

«Бог тебя не слышит, Броуди. Но ты и сам это знаешь».

Я изо всех сил жму на педаль газа, стремясь к искуплению, которое ускользало от меня все эти годы.

Грейс

— Грейс, если ты не сотрешь это выражение со своего лица, я тебя ударю, — бормочет Кэт, стоя рядом со мной в роскошном частном родильном отделении, которое Эй Джей забронировал для Хлои. В отделении три комнаты, две ванные, повсюду вазы со свежесрезанными орхидеями и телевизор с плоским экраном почти такого же размера, как в моей гостиной.

Как и все остальное, что Эй Джей делает для Хлои, это выше всяких похвал.

У меня сердце замирает, когда я вижу, как этот здоровенный угрюмый пещерный человек превращается в плюшевого мишку, когда дело касается его женщины. Говорят, музыка может приручить дикого зверя, но у меня есть веские доказательства того, что на самом деле волшебное зелье – это любовь. Любовь может превратить даже самого свирепого зверя в мурлыкающий пушистый комочек.

— Какое выражение? — Я поворачиваюсь к своей лучшей подруге, удивленно приподняв брови.

Она шипит себе под нос.

— Ты выглядишь так, будто пытаешься сдержать выход газов во время службы в церкви! Я знаю, что ты не в восторге от детей, но сегодня особенный день для Хлои!

— Ой, да ладно тебе, Королева драмы. — Я пренебрежительно машу рукой. — Во-первых, я бы и на порог церкви не ступила, даже если бы сам Бог спустился с небес на золотой колеснице и приказал мне это сделать. От церквей меня бросает в дрожь. Все это лицемерие, чувство вины и подавленная сексуальность – фу. И еще кое-что: даже если я буду ненавидеть всех остальных, я буду любить Хлою и Эй Джея так, словно они вышли из моего собственного влагалища.

— Тогда что у тебя с лицом? — настаивает Кэт. — Тебе нужно в туалет?

Вместо того чтобы признаться, что у меня наворачиваются слезы от того, что этот день наконец настал, и что мое обычное невозмутимое стервозное выражение лица с трудом сохраняет свой статус-кво, я беспечно говорю: — Я просто не выношу запах больниц.

Это не ложь. В больницах стоит особый запах – антисептик с нотками агонии и смерти, – который навсегда врезался мне в память.

На самом деле это одно из самых первых моих воспоминаний.

Я достаю из сумочки флакон духов «Клайв Кристиан» и распыляю их в воздухе.

— И здесь не помешало бы более приятное освещение. Никто не хочет, чтобы новый человек появлялся на свет под резкими лучами флуоресцентных ламп. Это нецивилизованно. Я куплю свечи в сувенирном магазине внизу.

Кэт фыркает.

— О боже. Только не