не вернётся никогда. Сбежит и дело с концами! Своё дело он уже сделал — полный дом детей, самое время сбежать.
Полетел утешаться к своей кошечке. Наверное, она сейчас гладит его по голове, шепчет на ухо, какая я стерва бессердечная — не понимаю его тонкую душевную организацию. Не ценю его "моральный отпуск".
К утру проваливаюсь в зыбкую полудрему. Телефон вибрирует — его звонок. Сбрасываю. Снова звонок — снова сбрасываю. Ненавижу тебя, Ярослав!
Экран вспыхивает сообщением: "Я срочно уехал в командировку в Ростов. Илона съезжает из квартиры. Ты довольна?"
Швыряю телефон в кресло. От ярости темнеет в глазах и трудно сделать полноценный вдох.
Командировка? В Ростов? А может сразу на Мальдивы с шалавой? Чертов лжец! Выключаю телефон — к черту все.
Звонок в дверь застает врасплох. На пороге мама — встревоженная, с пакетами, в которых позвякивают банки с вареньем с солёными огурцами. После смерти отца она редко выбирается к нам — тяжело ей одной с тремя внуками-сорванцами. Да и горе еще слишком свежо.
— Мариночка, что случилось? Ты звонила в пять утра...
Неужели звонила? Не помню. Ночь слилась в один бесконечный кошмар.
— Мам, — голос хриплый, чужой. — Заберешь мальчиков на выходные? Мне нужно... отдохнуть.
Она всматривается в мое лицо, морщинки тревоги прорезают лоб:
— Что-то случилось?
— Нет-нет, — выдавливаю улыбку. — Просто устала. Токсикоз...
Знаю, как ей тяжело — одной, после папиной смерти. Но мне нужна эта передышка. Хотя бы день.
— А Ярослав где?
— В командировке, — слово обжигает горло.
Мама качает головой:
— Вечно он в разъездах. Тебе же помощь нужна… Живот скоро на нос полезет! Эх, Ярослав, Ярослав…
Если бы она знала, какая "помощь" ему нужна! Двадцатилетняя, длинноногая, модельной внешности… А маме пока не буду говорить, расстраивать не хочу. Возраст всё-таки, здоровье слабое. Я и сама ещё в себя прийти не могу. Его вчерашняя измена, наш тяжёлый разговор, когда он меня оскорблял, как бы хотелось, чтобы это был сон.
К сожалению…
Мальчишки появляются в коридоре и радуются бабушке — галдят, виснут на ней, обнимаются. Только Денис, старший, смотрит настороженно:
— Мам, а ты чего такая бледная?
— Устала, солнышко.
— А папа где?
— В командировке, — ложь дается все легче.
Провожаю их до такси. Мама оборачивается:
— Марин, может и тебе с нами? Обстановку сменишь...
— Нет, мне нужно побыть одной.
Одной. Впервые за двадцать лет — действительно одной. Папа бы знал, что сказать. Он всегда находил нужные слова...
Поднимаюсь в квартиру. Осколки свадебной фотографии все еще блестят на полу. Поднимаю снимок — молодые, счастливые лица. Верили, что будем вместе навсегда и ничто-ничто не сможет нас разлучить.
А теперь... Теперь я беременна четвертым, а он утешается с девчонкой, которая годится ему в дочери. В нашей первой квартире. Там, где начиналась наша любовь.
Рву фотографию. Медленно, методично — на мелкие кусочки. С каждым разрывом что-то обрывается и внутри.
Вот и всё, Ярослав. Ты сам это выбрал. Ты сам всё разрушил.
***
Собираю совком осколки, и память услужливо подбрасывает другой день — тот звонок с номера телефона Сашки.
"Здравствуйте, вы мама Саши? Вашего сына сбила машина..."
Чужой голос, равнодушный, деловой. А у меня земля из-под ног. Не помню, как добралась до больницы, будто на автопилоте. Распахнула дверь в палату — мой мальчик на больничной кровати весь в ссадинах, бледный, испуганный. Вылетел на велосипеде прямо под колеса.
"Мамочка..." — одними губами, и слезы градом.
Врач успокаивал — родился в рубашке, больше напугался. Шок, вывих лодыжки, царапины. А я смотрела на его исцарапанные коленки и дрожала — господи, если бы машина ехала быстрее... Если бы водитель не успел затормозить...
Меня саму уложили под капельницу — тонус. Помню белый потолок, писк приборов и пустоту внутри. А потом ворвался Ярослав — всклокоченный, без галстука, в одной рубашке. Примчался за пять минут.
"Сынок..." — рухнул на колени у кровати, прижал к себе Сашеньку. И все ссоры, все обиды как-то отошли на второй план, смытые общим страхом за ребенка.
Три недели после этого он был другим — заботливым, внимательным, будто очнулся от спячки. Сам возил детей, готовил завтраки, часами сидел с Сашкой в больнице. Приносил мне любимые пирожные, массировал уставшие ноги.
А потом позвал в парк — только вдвоем, как в юности. Кружились в водовороте осенних листьев, смеялись как дети. Он фотографировал меня на фоне пламенеющих кленов, а я любовалась им украдкой — таким родным, таким настоящим.
"Помнишь, как я провожал тебя после уроков?" — шептал, обнимая за плечи.
"И списывал контрольные..."
"Потому что не мог оторвать от тебя глаз!"
Мы целовались у фонтана, не стесняясь прохожих. Две девчонки-школьницы захихикали, проходя мимо, а мы только рассмеялись в ответ. Я снова почувствовала себя пятнадцатилетней — влюбленной, окрыленной, готовой взлететь от счастья.
"Ты мое чудо", — перебирал он пальцами мои волосы. И я верила. Господи, как же я верила...
А теперь... Теперь он шепчет такие же слова другой.
Выбрасываю в мусорное ведро то, что осталось от наших чувств, вместе с порванной фотографией и осколками.
К черту воспоминания. К черту сказки о вечной любви. Реальность оказалась куда прозаичнее — в сорок три муж меняет беременную жену на фитоняшку.
***
Через пять минут, как дверь за сыновьями закрылась, меня вновь настигает отвращение. Сразу мелькает в голове — нужно немедленно узнать в каком состоянии квартира бабушки, убедиться лично! И обязательно вызвать дезинфекцию!
Быстро собираюсь и выхожу на воздух. Решаю пройтись пешком, чтобы проветриться, собраться с духом.
Час пролетает незаметно… Вот и бабушкин дом. У подъезда замечаю такси.
Пока копаюсь в сумке в поисках ключей, дверь сама распахивается, и на крыльцо выплывает она...
Ноги от ушей, затянутые в прозрачные чулки. Юбка такая куцая, что больше напоминает широкий пояс — одно неловкое движение, и можно не напрягаться с продолжением стриптиза.
Пупок с пирсингом бесстыдно сверкает между коротким топом и низкой талией. Кожаная куртка накинута на плечи — явно для антуража.
На густые, явно накладные ресницы можно вешать бельё, а губы... Боже, эти губы! Надутые, как у резиновой куклы, кричаще-алые. И как последняя издёвка — дурацкие кошачьи ушки в крашеных локонах.
В наманикюренных пальцах сжимается Айфон последней модели.
Злость берёт. Обида дикая. Я же понимаю от кого такие дорогие подарки!
Девица демонстративно чавкает жвачкой, разглядывая меня,
