и испарилась. Чувство сильно мешает. Мужчину надо все время жестко заставлять – работать, преуспевать, нести деньги в дом. И поощрять близостью или наказывать ее отсутствием. А попробуй, когда и у него голова занята тобой, и ты не хочешь его от себя отпускать, и вы оба из постели не вылезаете. Нет, когда мальчики хотят только секса, девочки просто обязаны хотеть только семью и детей. Иначе мир рухнет под тяжестью эгоизма. В идеале-то необходимо сделать из ловеласа ответственного мужа и отца, а уж потом его полюбить. И то не до безумия, а как-то нормально, трезво. И Анджела не может не понимать такой элементарщины. Дурочку валяет, потому что у самой родственники кого угодно обеспечат. Но именно такие нищих женихов не признают. И пойдет она под венец, за кого мама с папой скажут, как миленькая.
«Мы выросли. Эта птица готовится выбрать надежного самца, чтобы обеспечить мир здоровым, то есть досыта накормленным и качественно выученным потомством. Нормальная зоология. Только проявления некрасивые, но в принципе вековая же поговорка: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». Значит, ей дано кушать, а мне любить», – усмехаясь, смирялась Анджела. Даже испытывала некоторое удовольствие от осознания своей возвышенности, едва ли не духовности. Только одно ее беспокоило: в каждого отвергнутого Марианной студента она из жалости готова была влюбиться. Грубо загоняла себя в рамки, повторяла на ночь: «У нас с ней совершенно разные вкусы. Все ее избранники высокомерны, манерны и ставят себе в заслугу родительские достижения. И ранится у них не душа, а самолюбие – неприятно, когда тебе предпочли ровесника с отцом покруче. Ничего, они быстро утешаются, молодые же совсем. Но до того, как возьмутся за ум, если он есть, причинят много неприятностей, а то и бед обычным людям». По утрам была другая мантра: «Зачем мне мужчины с чужой помойки? С чего это меня тянет к тому, кого расчетливая Марианна без колебаний выбросила за ненадобностью?»
О, это был адский коктейль: жажда вечной любви и справедливости, перемешанная с уверенностью в собственной непогрешимости и корыстью остальных. Казалось бы, однородности пойла добиться невозможно, оно будет расслаиваться. И вкус каждого легко определится, и выплюнуть гадость ничто не помешает. Однако юность, то есть гормоны с неопытностью так трясли шейкер, что компоненты мигом превращались в единое целое. И опьяняли, и травили, и, главное, заставляли действовать. Но это было непорядочно. Ведь в пору, когда Марианна любила всякого избранника, Анджела совершенно искренне желала ей удачи и клялась, что сама им нисколько не задета. Бедняга в отчаянии пала низко – чуть было не решилась советоваться с мамой по поводу своих явно болезненных завихов. Но это было еще хуже, чем гоняться за отринутыми подругой юнцами. Ведь бурный отроческий протест Анджелы сводился к тому, что мать не интересуется ее душой, а тестирует рассуждения, как психолог. И предлагает описанные в специальной литературе выходы из затруднений, будто любой клиентке-пациентке. Это бесило и оскорбляло. Дошло до того, что несчастная мама неделями не задавала строптивице вопросов. Когда же та сама чем-то делилась, не комментировала. Изредка робко позволяла себе вспомнить аналогичные ситуации из собственной, папиной, бабушкиной, дедушкиной жизней. Все прочее дочь немедленно объявляла средствами манипулирования ее сознанием и приемами уродования личности.
Но однажды случилось то, что и должно было. Дальняя родственница Марианны по великому блату поступила в театральный. И имела неосторожность внять мольбам десятой воды на киселе и познакомить ее с ребятами из своей группы. Надо ли говорить, что вода принесла еще и Анджелу, с которой было привычнее и спокойнее, шепнув недовольной хозяйке: «Не смогла отвязаться. Она просто озверела, когда узнала, что я к актерам иду». Это было ее обычным номером, о котором подруга не знала. Но услышь она бесчестный шепоток именно тогда, даже не обиделась бы. Потому что увидела его, Ивана, – невысокого, чуть сутулящегося, хрупкого кареглазого блондина. И поняла, что согласна быть оклеветанной, битой, руганой. Способна лезть в окно, если выгонят в двери. Никакая плата за встречу с таким мальчиком чрезмерной ей не казалась. Девчонка испытала невыразимый восторг и мучительное блаженство, почему-то смешанное со стыдом, когда он кивнул и улыбнулся, знакомясь. Он испытал те же чувства. Только к ее подруге. Случившееся, как молоток, вбило Анджелу в доску робости, где она не ощущала себя голой, блестящей нежданной влюбленностью на весь мир. Иван, наоборот, вывернулся этаким крепким самонадеянным шурупчиком и зацепил Марианну за подол: буквально упал на колени, схватил за край юбки и воскликнул: «Какая роскошь, какое чудо!» Владелица оригинальной тряпки поддержала игру и казалась счастливой. А неподвижный гвоздик по имени Анджела успел пролепетать что-то вроде:
– Твой Ваня не в моем вкусе, но я рада за вас.
– Да, вкусы на мужчин у нас не совпадают, – кивнула Марианна. И честно поблагодарила: – Спасибо за юбку, кстати, удачно я ее у тебя одолжила.
Анджеле оставалось только сжать трясущиеся губы и четко понять, что ревность – всего лишь одна из личин вездесущей зависти.
И понеслись два сказочных месяца так, что дух захватывало. Не возникало сомнений, что под откос. Что выжить не удастся. Но гибели бояться – в сказках не бывать. Даже в чужих. Надежда не светила, обычная в их с Марианной приключениях надежда, что возникнет другой герой, и тогда Ивана ждет участь брошенного. Нет, свободного. Но его отец – народный артист, кумир телезрителей, бог театралов. Мало того, владелец громадной квартиры в центре центров Москвы и очаровательной просторной дачи в наиближайшем Подмосковье. Грациозная и приземленная хищница не могла отказаться от сына такого папы. Собственно, именно на него и охотилась. А щедрый Иван готов был покорять любимую закулисьем театра, за билетами в который люди все еще простаивали ночи. И мерещилось, что это – начало вольного искусства, переполненных радостных залов, самозабвенных, не искалеченных цензурой творцов. «Марианна все еще таскает меня с собой, чтобы не оставаться с Ваней наедине, – иногда приходило в исполненную бредом голову Анджелы. – Может, она не исключает другого варианта? И шанс есть? Интересно, если назло притвориться больной? Внезапно заболевшей? Пусть сама разговаривает с ним, с его приятелями, отвечает на вопросы. А то я общаюсь направо-налево, она загадочно молчит. Пусть смотрит ему в глаза. А то в ее взгляде только досада, мол, я бы с удовольствием поддала немного интимности, но мы не одни, тут Анджелка крутится. Действительно, как же я раньше не сообразила? Надо самоустраниться и заставить
