Но как насчет подкрепиться перед рабочим подвигом?
Орлова с сожалением покачала головой.
— У меня с собой йогурт, только поднимусь за ним в кабинет и вернусь сюда. Иначе придется попросить запереть меня в архиве на все выходные.
Если Фаркас и был разочарован отказом, вида он не подал, проводив сотрудницу до лифта. Но планам Орловой не суждено было осуществиться.
— Анечка! — неожиданная мягкость секретарши Марии чуть не сбила девушку с ног прямо на пороге кабинета. — Выручи меня, прошу, пожалуйста! Шефу срочно потребовались документы, а мне кровь из носу надо выскочить на обед в город! Отнесешь за меня? Там все готово, визы отделов собраны, надо только с Шуваловым согласовать. Дел на пять минут…
— Маш, опять к своему альфонсу на свиданку бежишь? — Татьяна Степановна заметила с нескрываемым осуждением.
— Он не альфонс! — на лицо Марии вернулось привычное раздраженное выражение. — Просто еще не нашел себя.
— В тридцать пять — то? Это ж где он так потерялся, бедняжка? — ехидно поинтересовалась административный директор.
Атмосфера в кабинете накалялась и грозила разразиться женской ссорой, которую остановило только тихое Анино:
— Хорошо, я отнесу. Какие документы?
Мария в ответ просияла, Татьяна взглянула с осуждением, а сама Орлова мысленно поблагодарила судьбу за шанс увидеть Алекса без посторонних. В этот раз она наберется смелости задать ему прямой вопрос — как понимать презрительное игнорирование?
Подхватив со стола блокнот с заметками и спонтанными эскизами и прижав к груди папку с документами, через две минута Анна уже стучала в кабинет Шувалова. Сердце зашлось от громкого «входите», раздавшегося с другой стороны двери.
17. Княгиня и роза
— Мария, вы собрали весь комплект? — Шувалов даже не поднял головы, сосредоточенно изучая что-то на экране ноутбука.
— Думаю, что да, хоть я и не Мария. — Защитная реакция в виде язвительности включилась сама собой. Орлова даже не успела подумать. Только заметила темные мешки под глазами и осунувшееся лицо генерального директора — как от хронического недосыпа.
— Что ты здесь делаешь? — от неподдельного удивления шеф перешел на «ты», приподнимаясь в кресле.
— Работаю. — Девушка растянула губы в максимально вежливую, похожую на оскал, улыбку.
— Это неправильный ответ. — Все-таки выдержка Александра вызывала зависть. Фраза прозвучала безэмоционально, а движения, когда мужчина встал и направился к сотруднице, отдавали механической точностью. Ей удалось застать босса врасплох. Вот только хорошо это или плохо? Мысль все взвесить и ответить на игнорирование равнодушием пришла слишком поздно. Она еще может просто отдать документы и выйти, и это будет самым разумным, самым правильным решением. Анна знала, как надо поступить. Вот только ее желания к Алексу лежали в плоскости противоположной правильным и обдуманным.
— Я спрошу еще раз. — Шувалов остановился в полуметре от Ани, скрестив руки на груди. — Что ты здесь делаешь?
Знакомый парфюм путал мысли, замедлял речь, навевал неуместные воспоминания, вынуждал сердце биться чаще и сбивал дыхание. Потребовалась вся стойкость сохранить равнодушный взгляд и ровный тон речи:
— Замещаю Марию. — Делопроизводитель вздернула подбородок, принимая вызов.
— Тебе не подходит должность секретаря, — Александр криво усмехнулся и протянул руку, в которую Анна безропотно вложила папку с документами, несмотря на внутренний протест, требующий найти причину задержаться в кабинете босса.
— Почему? — явно провоцируя, она улыбнулась уголком губ, точно отражая мимику Шувалова. Мужчина промолчал. Вместо этого открыл папку и принялся чересчур быстро перебирать страницы. Бумаги шелестели, поднимая легкий ветер, который девушка ощущала каждым нервом.
— Вот поэтому, — Алекс удовлетворенно хмыкнул, когда из стопки документов выскользнул лист с карандашным рисунком и спланировал под ноги. Мягкий, растушеванный, словно сотканный из теней портрет, родившийся сегодня за завтраком, пока рыжий кот мурлыкал на коленях, а будущее казалось туманно неопределенным. Мужчина на фоне моря, рука со шрамами подпирает небритый подбородок, сжатые губы и морщины вокруг глаз указывают на потаенную печаль. Аня специально положила его среди деловых бумаг, надеясь вернуть внимание Алекса, растопить чернильный лед в его сердце. Но совсем не предполагала, что окажется в этот момент на расстоянии вытянутой руки. Руки, которая в этот момент поворачивала замок на двери в кабинет. Щелчок, и нервы отозвались сигналом тревоги: «Заперта с ним наедине!», но та часть мозга, что отвечала за удовольствие, уже добавила к адреналину предвкушающие эндорфины: «Не выставил вон, а что-то задумал!»
— Ты не офисный работник, Орлова.
— А ты плохо изображаешь безразличие, Шувалов. — Защищаясь от пренебрежения, ответила фамильярностью, хотя понимала, что так дерзить — это играть с огнем.
— А если я ничего не изображаю? — он смотрел с откровенной издевкой, чем нещадно ее раздражал и провоцировал на проявление эмоций.
— Тогда глядя мне в глаза, скажи, что наша ночь ничего для тебя не значила! — выдала она вслух, ошалев от собственной смелости. — А потом открой дверь и дай мне уйти!
Алекс коротко хмыкнул, задумчиво покачал головой и присел на корточки, поднимая эскиз.
— Раздевайся. — Раздался спокойный приказ. Генеральный директор смотрел снизу вверх, и под его взглядом Анне показалось, что она уже обнажена. Кровь прилила к лицу. Но уступать покорно первому требованию она не спешила. Возможно, если бы он не выставил ее прочь в воскресенье или не игнорировал всю рабочую неделю, Орлова бы и согласилась на сомнительное предложение, но…
— Вот так просто? Три дня молчания, а теперь — «раздевайся»?
— Да.
Он не улыбался.
— Не заставляй меня настаивать.
— А что будет, если откажусь?
— Тогда уходи. И больше не возвращайся.
Они смотрели друг на друга — он холодный, непроницаемый, она — сжатая, как пружина, готовая выстрелить или сломаться, не выдержав натиска. Тишину в кабинете нарушил Шувалов. Точно потеряв к девушке интерес, Александр развернулся и сел за директорский стол, положив перед собой рисунок.
— Ты рисуешь меня, — констатация факта и вытащенный из ящика второй набросок, оставленный ею после планерки. — Зачем?
— Потому что не могу не рисовать, — на этот вопрос ответа не было. С детства она рисовала все и всех. Когда весело или грустно, когда душу грызло одиночество или наполняло счастье, когда видела прекрасное или просто маялась от безделья. Когда нервничала, когда мечтала, когда была влюблена. Это была Анина психотерапия и способ общения с миром, дар, позволяющий сохранять мимолетную эфемерность мгновения и проклятие, потому что, как она не могла выключить эмпатическую чувствительность к окружающим, так же и не могла перестать рисовать.
Тем временем Алекс достал третий рисунок, узнав который девушка чудом подавила удивленный вздох — тот самый портрет, нарисованный на крыше, на обороте которого был написан ее телефонный номер. Все это время он мог ей позвонить — но
