class="p1">Аня подавила ликующий смех — пусть смотрит, пусть видит, что она не просто модель, а живая женщина, чье дыхание учащается от одного его взгляда.
Алекс начал рисовать. Они молчали. Карандаш скользил по бумаге. Она смотрела на его руки, на шрамы, на то, как он сосредоточен, как пальцы дрожат, когда он рисует изгибы её тела. Линии были жесткими, точными, как инженерные чертежи — никакой мягкости, только анатомия. Подход строителя, архитектора, математика. Алекс изображал тело, как механизм без души, словно боялся, что если добавит каплю чувств, мир рухнет. Аня знала таких же среди сокурсников — суровых академистов, боящихся отойти от канонов, выйти за разрешенные границы, позволить не разуму, но сердцу, творить через уголь и кисть.
— Ты рисуешь как препарируешь труп, — заметила она, хотя под таким углом не могла разглядеть всей картины.
— Я так вижу.
— Нет. Ты хочешь так видеть. Убеждаешь, что так правильно. Но искусство, как чувства — в нем нет норм и четких границ.
Орлова встала и подошла к нему сзади, едва задев плечо. Тело Алекса отреагировало напряжением всех мышц и побелевшими пальцами, держащими карандаш так, словно пытались сломать.
Аня склонилась, касаясь грудью мужской спины, задевая губами ухо, вдыхая тяжелый аромат сандала и кожи, отмечая, как от ее близости учащается дыхание Шувалова.
— Мягче, — девичьи пальцы коснулись карандаша, не забирая, а направляя. Алекс вздрогнул, но ладони не отнял.
— Вот здесь… — преодолевая сопротивление его руки, она провела новую линию, смягчая изгиб бедра. Ее пальцы скользнули по рваному шраму на его запястье, считывая пульс — частый, неровный, сильный. Ритм волнения и вожделения. Такой же, как у нее.
— Разве я такая угловатая? — живопись была ее стихией. Обнаженная, склоненная над неловкой ученической работой, она ни капли не стыдилась себя. Наоборот, Аня ощущала что-то сродни эмоциям модели — музы, вдохновляющей художника на творчество. И это покалывало под кожей иголочками удовольствия, даря ни с чем не сравнимое предвкушение близости тел, после неожиданной откровенности душ.
Алекс резко вдохнул. Его дыхание стало глубже, горячее, и она почувствовала, как по его спине пробежала дрожь.
— Не бойся ошибиться. Я научу тебя, — прошептала она, прижимаясь ближе, ведя его руку, чтобы добавить тени под ключицей.
— К черту уроки!
Карандаш упал на пол, когда Александр развернулся и притянул ее к себе, впиваясь в талию почти до синяков.
— Вот поэтому я тебя уволю, — пробормотал он, пока губы уже скользили по тонкой шее, горячие и влажные, бесстыдно оставляющие засосы.
— За домогательства? — не сказала, а мурлыкнула Анна, подставляясь то ли поцелуям, то ли укусам.
— За то, что сводишь с ума!
Его губы нашли ее — жгуче, отчаянно, продолжая невысказанные слова.
— Из-за тебя весь мир с ног на голову! — Шувалов неожиданно отпустил девушку, но только затем, чтобы опуститься перед ней на колени, заставить раздвинуть бедра и обжечь дыханием нежную кожу.
— Княгиня, — прошептал Алекс, и в его голосе впервые зазвучал не грубый голод и не яростная боль, а обреченная нежность, похожая на поклонения. Пальцы, последовавшие за губами, целующими лепестки розы, раздвигающие влажный бутон, были нежны и ласковы — не требуя, но умоляя о близости.
Аня закрыла глаза, чувствуя, как мир сужается до его прикосновений, до горячего дыхания на коже, до тихого стона, который сорвался с губ, когда она запустила пальцы в темные волосы.
— Хочу тебя внутри, — простонала на томительную ласку языка.
— Тише, — прошептал Алекс, распрямляясь, прижимая пахнущую ее соком ладонь ко рту. — Или хочешь, чтобы все услышали, что у нас на обед?
Она не ответила — только приоткрыла рот, облизывая пальцы, заставляя и мужчину стонать от жажды, ловя новый поцелуй — еще более глубокий и откровенный. Алекс глухо заворчал и подтолкнул девушку к дивану, практически роняя на прохладную черную кожу. Он больше не сдерживался. Едва ее спина коснулась обивки, Александр вошел резко, проникая на всю глубину. Но, вопреки ожиданиям Анны, боли не было, только острое удовольствие, требующее большего, подтверждающее победу чувств. Она обняла напряженные плечи, скрестила ноги на ягодицах, подмахивая толчкам, заставляя ускорять ритм. Сжала мышцы внутри, ловя в поцелуе стон удовольствия, когда Алекс, почти рыча, прижал ее к дивану так, что кожа ощутила все швы и неровности материала.
— Ненавижу терять контроль, — слова сорвались сквозь стиснутые зубы, но Орлова рассмеялась тихо и властно, ощущая, как он отвечает на каждый ее вздох, на каждый стон.
Рваное дыхание и шлепки тел звучали странной музыкой, для которой стало неважно, кто ведет в этом танце страсти.
— Еще! — Аня впервые требовала, а не отдавала. Эгоистично наслаждаясь, приподняла бедра, меняя угол — как тогда на полу у камина. И в серых глазах вспыхнул огонь. Ответом стал яростный толчок, глубокий, резкий, выбивающий воздух из легких. Она вскрикнула, но тут же закусила губу, не давая ему удовольствия услышать ее слабость. Вместо этого притянула еще ближе, шепча в самое ухо:
— Сильнее. Я не сломаюсь.
И Алекс сорвался. Его тело напряглось, пальцы вцепились так, будто боялись, что она исчезнет, если ослабить хватку хоть на секунду. Он не закрывал глаза, продолжая зрительный контакт, пока волны удовольствия не накрыли их двоих. Падая рядом, изливаясь на подрагивающий плоский живот, прошептал:
— Моя княгиня… — не как хозяин или победитель, а как признающий власть женского созидательного начала над мужским, несущим разрушение и боль. И эти слова отозвались в девичьем сердце сокровенным признанием.
— Обеденный перерыв кончился, — Шувалов поднялся, протягивая руку. Аня приняла ладонь и внезапно оказалась в новых объятиях, прижатая к все еще активно вздымающейся груди. Алекс не отпускал. Пять секунд. Десять. Минуту. Пока их дыхание не выровнялось, а сердца не успокоились.
А на полу у ног лежали эскизы: черное сердце, запястья в шрамах, профиль на фоне шторма и роза, распустившая лепестки.
— Я все равно уволю тебя в понедельник или через неделю. Но завтра вечером будь готова — Ингвар затеял спонтанный корпоратив.
18. О чем молчат шрамы
В кабинете у Шувалова не было зеркала, но Аня и без него знала, что внешний вид выдаст с потрохами произошедшее на обеденном перерыве. Она пахла сексом и Алексом, она чувствовала его каждой клеткой тела внутри и снаружи. Щеки горели, исколотые короткой бородой и зацелованные ненасытными губами. Волосы никак не хотели собираться в аккуратный хвост и потому лежали в художественном беспорядке. А глаза… Орлова была уверена: любой, заглянувший в них тут же увидит всю глубину похоти и страсти, еще не отпустивших девушку.
В кабинет она благоразумно
