не стал, предпочтя просто исчезнуть. Почувствовав близость, отгородиться так же, как в эти три дня — старательно игнорируя и демонстративно не замечая, не только ее, но и своих чувств.
— Ты его сохранил!
— Да. Потому что талант надо беречь. И главная причина, почему я тебя уволю.
— Что⁈ — Аня не сдержалась. Подскочила к столу, за которым сидел самодовольно улыбающийся босс, уперлась кулачками в полированный стол и, вне себя от возмущения, спросила, — Я плохо справляюсь?
— Ты не на своем месте, — как ни в чем не бывало ответил Шувалов и откинулся в кресле, словно зрелище взбешенной сотрудницы доставляло ему удовольствие.
— А ты что, царь и Бог, решать за людей, где и с кем им быть⁈ — внезапно Орловой захотелось влепить Алексу самую настоящую пощечину. Наплевав на то, что он ее шеф, что ей чертовски нужна эта работа и что еще пять минут назад она отдала бы все за один поцелуй этих насмешливых губ.
— Нет. Но заставлять талантливого художника перебирать бумажки — все равно, что забивать микроскопом гвозди.
— А если это выбор самого «микроскопа»?
— Тогда он глупее, чем кажется, — серые глаза откровенно смеялись над ней.
— Все равно. Мне нужна работа. Я хочу быть здесь и… — она чуть было не разболтала все, что творилось в душе. Но Алекс почуял слабину, подался вперед и уже без язвительно вызова, но с холодной властностью потребовал:
— Продолжай.
Анна сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. Прикрыла глаза, сбегая от пристального взгляда. Но смелости (или безрассудства) ей было не занимать.
— Хочу быть здесь и с тобой. — В тишине кабинета фраза прозвучала с громкостью грома. Ответным раскатом раздался низкий голос:
— Тогда раздевайся.
— Расширяешь мои должностные обязанности? — сарказм оказался заразительным.
— Думаю над этим. Но нет. Сейчас я тоже хочу тебя рисовать. Княгиню с розой. Помнишь, что это?
— Да. — Кровь прилила к щекам. Холод кафеля, ноющая боль в промежности и мужчина на коленях между ее ног. Ласка и наслаждение, забота и удовольствие. Похоть, сладострастие и самый странный комплимент, который ей доводилось слышать за всю жизнь.
— Раздевайся, Аня. Обеденный перерыв не бесконечный. А наряд у тебя сегодня неподходящий для быстрых интрижек.
Лицо горело. Он вновь читал ее, как давно изученную книгу. Все уловки трех дней — с чулками, юбкой, глубоким вырезом, яркой помадой. Все было замечено и издевательски отвергнуто невыносимым, эгоистичным, наглым, но таким желанным ее телом и сердцем мужчиной.
— Ты первый.
Александр недоуменно выгнул бровь.
— Как в карты на раздевание. Ты снимаешь пиджак. Я туфли. Ты — рубашку. Я — водолазку. И так далее.
Шувалов замер.
— Хочешь диктовать условия?
— Не хочу быть единственной голой в этой комнате.
Его глаза сузились.
— Торгуешься?
— Нет. Соглашаюсь на своих правилах.
Александр нарочито неторопливо снял пиджак и повесил не спинку кресла. Медленно, то ли сомневаясь, то ли специально дразня, расстегнул манжеты, затем пуговицы и кинул белую рубашку Анне под ноги, потирая шрамы на запястьях. Черное сердце резануло глаза ярким контрастом с белой кожей. Орлова даже зажмурилась.
— Сыграем на опережение.
Алекс расстегнул брюки, ожидая от девушки ответных действий.
Аня не ответила. Пряча за улыбкой смущение и втайне надеясь, что не покраснела, как свекла, Орлова скинула туфли.
— Все? — Шувалов скептически уставился на поджатые пальцы ног с перламутровым педикюром.
— Нет. — Решившись, Аня стянула через голову топ вместе со спортивным лифчиком, оставшись в одних джинсах. Кожа тут же отреагировала на прохладу кондиционера мурашками и встопорщенными сосками, заострившими аккуратные холмы.
Шувалов не двигался. Его взгляд скользнул по ее груди, затем опустился ниже. Ни поза, ни выражение лица мужчины не изменились. Только сильнее раздувались ноздри прямого носа, и нижняя губа почти исчезла, прикушенная зубами. Анна позволила себе короткую торжествующую улыбку: он ее хотел. Желал все это время, хоть и пытался изображать равнодушие.
Их руки одновременно легли на пояса, освобождая: ее от черных джинсов, его от строгих отутюженных брюк. Они стояли друг напротив друга — он в боксерах, она в простых трикотажных трусиках.
— Довольно? — голос Алека клокотал потаенными, рвущимися наружу страстями.
— Нет. — Аня сняла последнюю деталь и села на стол, пока что плотно сводя колени.
Мужчина хмыкнул, покачал головой, словно завершая внутренний спор с самим собой и освободился от остатков одежды. Изображать равнодушие дальше мешал внушительный стояк.
«Интересно, действительно будет строить из себя художника, или просто придумал удобный предлог заставить раздеться?» — пока девушка размышляла, Александр достал из ящика стопку белых листов и связку заточенных карандашей. «Средней твердости», — автоматически отметила художница. Такие годятся для заметок и первичного контура, но не для полноценной графики. Желание ее нарисовать явно было спонтанным, не подготовленным и оттого еще более будоражащим. Аня чувствовала, как тело постепенно наполняется желанием, как пульсирует кровь, неся жар ненасытной похоти к низу живота, как ноют суставы, предвкушая страстную схватку тел.
Пальцы Шувалова подрагивали, когда он раскладывал материалы на столе — тонкие, почти незаметные движения, которые Орлова уловила только потому, что смотрела за любовником неотрывно. Он нервничал. Мысль заставила ее сердце учащенно биться. Всегда холодный и расчетливый, сейчас Алекс был уязвим, а она, обнаженная и беззащитная, наблюдала за ним с высоты явного превосходства.
— Сядь там. — Он словно нарочно попытался придать голосу грубость, но сбился на кашель, скорее смущенный, чем властный.
Шувалов указал на кожаный диван у окна, где свет падал ровными золотистыми полосами. Аня неторопливо соскользнула со стола и прошла, покачивая бедрами, откровенно наслаждаясь тем, как взгляд серых глаз буравит ей спину. Села на самый край, слегка откинувшись на спинку и разводя бедра. Медленно облизнула указательный палец и провела им дорожку через ложбинку груди вниз, очерчивая пупок к золотистым коротким волоскам паха и дальше, к лепесткам той самой розы, которую Алекс планировал запечатлеть. Это было порочно, провокационно и смело. И ей нравилось видеть желание в его глазах, наблюдать, как наливается возбуждением мужское естество, осознавать свою власть и ловить свою красоту, отраженную в глазах мужчины.
Александр покачал головой:
— Если бы не знал наверняка, никогда бы не поверил, что три дня назад ты была невинной.
— Попался хороший учитель. Полный курс экстерном за одну ночь, — девушка улыбнулась, томно прищуриваясь. Палец внизу замер, коснувшись чувствительного бугорка. — Будешь рисовать или продолжишь разглядывать?
Она распустила волосы, позволив им струиться до груди, и, как бы между прочим, откинула прядь, касаясь ладонью ореолы соска и очерчивая мимоходом контуры. Шувалов издал звук, похожий на утробное рычание смертельно раненого хищника, и схватил со стола стопку бумаг, прикрывая эрекцию.
