а уборщица на цыпочках прошмыгнула в подсобку.
Дама связываться со Светой не захотела и, подняв трубку, куда-то позвонила. Через пять минут к нам подошел врач.
– Пациента готовят к операции, - без предисловий сообщил он. – Открытый перелом диафиза костей левого предплечья. К сожалению, со смещением.
– Это всё? – настороженно спросила Света.
Доктор с интересом обернулся. Видимо, почувствовал в голосе легкое сожаление. А я, наоборот, тихо выдохнула и опустилась на холодное металлическое кресло. Предплечье – это рука. А перелом руки это неприятно, но не смертельно. По крайней мере, я не знаю людей, которые остались бы инвалидами или умерли из-за такого диагноза. Лёня успокоится.
В глубине души я была благодарна Диме, что он не устроил мне крупных проблем. Выхаживание и мое присутствие здесь явно не понадобится. С этим справится и Лисёнок. В суд с гипсом на руке тоже можно добраться. С ногой было бы проблематичнее, не говоря уж о других травмах.
– Сотрясение средней тяжести. Терял сознание. Дезориентирован. Не сразу смог вспомнить, что случилось. Понаблюдаем. Консультации специалистов будут позже. Посещения разрешат, когда …
– Вот уж спасибо, не надо, - перебила Света эскулапа.
Он удивленно вскинул брови, оглядел мою подругу с головы до ног и неожиданно расплылся в улыбке:
– Это чем же вам бедолага не угодил? Перелом не самый простой. Восстановление длительное. Можно и посочувствовать. И зачем тогда вы тут суету навели?
– Хотели убедиться, что ничего страшного с этим, как вы выразились, бедолагой не произошло. Большое спасибо, - Света близоруко прищурилась и уставилась на бейдж, - Аркадий Алексеевич. Лида, пошли!
Она заставила меня встать и повела к выходу.
– Только зря шампанское выветрилось, - бурчала она на ходу. – Чего сорвались? Сидели бы спокойненько дома. С такими ничего не случается. Слушай!
Света резко остановилась, и я ткнулась о ее мягкое плечо.
– А представь, Димасику память отшибло! – округлила она глаза. – Очнется и как в сериале – ничего не помнит! Ни тебя, ни Лисоньку, ничего!
По пути домой позвонила Лёне, успокоила, что у отца перелом руки, но потребуется операция.
– Хорошо. Ты не переживай, я уроки сделаю и спать вовремя лягу, - пообещал Лёня.
Я озадаченно нахмурилась, не понимая, зачем он отчитывается передо мной о грядущем вечере. И тут до меня дошло. Лёня думает, что я останусь в больнице. Буду сидеть под дверью операционной и проливать слезы. А потом самозабвенно ухаживать за ослабевшим от шока мужем. С ложечки кормить, водить, подставив плечо, в туалет.
– Лёнь, я домой еду, - осторожно сказала я. – Меня сегодня уже всё равно никуда не пустят.
Повернулась к Свете.
– И вот что теперь делать? Надо было раньше рассказать!
– Ой, ну что ты как дите малое. Прям вот будет Лёня следить, поехала ты в больницу или нет. И потом, возьмут, да карантин, к примеру, объявят. Может же такое быть? Недели через две его выпишут, если не раньше. Соскучиться не успеешь. Пока он нейтрализован, подавай-ка ты на развод.
– За спиной Лёни? – тоскливо спросила я. – Представляешь его реакцию? Отец в больнице, а мать бежит в суд разводиться…
– Ну, поговори уже с ним, Лида! Вот сейчас Бриллиантовая рука в сознание придет, Лёнька поймет, что папаня помирать не собирается, и поговори. Он уже взрослый. Поймет.
Но я никак не могла решиться. Представляла, что нужно что-то объяснять и сразу трусила. Да и стыдно было, сил нет. Мне всё казалось, что сын посмотрит на меня, как на неудачницу. Посмотрит глазами Димы.
Я помнила, как муж относился к своей матери. Будто каждый раз подтверждал: и правильно отец завел любовницу, она молодая и красивая, а ты…
– Дим, зачем ты так? – набралась однажды я смелости.
– А что? Это правда. Мама могла бы постараться ради отца. А у нее только борщи и котлеты на уме. От нее едой пахнет. От Розы и сейчас аромат Шанель. И всё как тростинка, платья носит, каблуки.
Я ежилась от его слов, успокаивала себя, что просто он обижен за что-то на маму.
От свекрови к тому времени никакой едой не пахло. Пахло лекарствами. И болезнью. В последние дни в хосписе, она цеплялась за меня высохшими пальцами.
– Не бросай Диму, Лидочка. Прошу тебя. Не рушь семью, даже если… Обещай мне, что не бросишь.
Я обещала. А что еще я могла сказать умирающему человеку? Да и разве могла я представить, что у нас вот так вот всё сложится?
Не выдержала, позвонила в больницу узнать о состоянии. Стабилен, переведен в палату. Ну, всё? Успокоилась? – отругала я себя. Пусть теперь Лиса Алиса на дежурство встает и куриный бульон носит. И Лёню я туда не пущу. Не хватало еще, чтоб с любовницей отца столкнулся. Хотя… это решило бы проблему за меня.
Перед глазами появлялось лицо свекрови – высохшее, с провалившимся ртом и лимонной кожей. Я дергала головой, заставляя себя стереть картинку. Ни в чем я не виновата! И не смогла бы жить, как вы, - сердито выговаривала я несчастной женщине.
Еще через день, ковыряя вилкой ужин, Лёня спросил:
– Мам, почему ты меня к папе не пускаешь? И сама к нему не приходишь.
Он чересчур внимательно пытался насадить горошек на вилку. В лицо мне не смотрел, только губы поджал, совсем как Дима.
– С чего ты взял, Лёнь, что я тебя не пускаю? - фальшиво рассмеялась я.
Попыталась подцепить порцию овощей, но рука дрогнула, и всё посыпалось на тарелку, а кусочек цветной капусты упал на колени.
– Вот черт! – я схватила салфетку и принялась оттирать пятно.
– Он мне звонил. Почему ты мне соврала? Ты ни разу не была у него…
Лёня отложил вилку, она не удержалась на краю и упала на стол. Я подхватила тарелку и отошла к мойке. Тянула время. Может быть, раз уж зашел разговор сейчас сказать?
– Ему нужно в другую больницу, - звенящий от обиды и злости голос ударил в спину.
Будто кипятком между лопаток плеснули.
– Он сказал, ему плохо, его нужно перевести в хорошую клинику, а ты его бросила там…
Лёня вскочил, чуть не перевернув стул, и выбежал из кухни.
– Лёня! Лёнь, погоди! – вытирая на ходу руки, пошла за ним.
Стукнула в плотно прикрытую дверь.
– Лёнь… Я могу всё объяснить.
