вдали.
День, начавшийся так хорошо, был разрушен, стал унылым и серым. День рассыпался в пыль, и пыль падала прямо на нас всех, оставшихся на берегу. Петал убрала недоеденное угощение обратно в корзину. Кук отнес меня в машину и укрыл пледом, потому что я сильно дрожала. Все остальные просто топтались на месте, обсуждали случившееся, вспоминали, что делали и о чем думали, когда впервые заметили беду. Потом все расселись по своим машинам и разъехались по домам.
Мы вернулись домой. На улице уже смеркалось. Я сидела в одиночестве на крыльце и смотрела, как угасал день. Смотрела, как ночь растекалась по небу и боялась пошевелиться. У меня был уговор со Вселенной. Если досчитаю до тысячи, то с Хендриксом все будет в порядке; если ни разу не моргну до самой ночи, то завтра утром меня разбудит Хендрикс и окажется, что сегодняшний день был всего-навсего дурным сном.
Наконец в темноте показался свет фар, послышался шорох шин по гравию. К дому подъехала машина.
Маму привез домой Эрик – ее давний друг. Она выбралась из машины, и я все ждала, что сейчас откроется задняя дверь и выйдет Хендрикс. Но нет. Я бросилась к маме, мы обнялись, а Эрик помахал рукой и сказал:
– Если надо, я заеду чуть позже. Отвезу тебя обратно в больницу.
– Спасибо, не надо. Я хочу побыть с Фронси, – ответила мама.
Свет фар прошелся по крыльцу, и Эрик уехал.
– С Хендриксом все в порядке, – сообщила мне мама. – Я просто хотела побыть с тобой, пока ты не уехала.
– Пока я не уехала?
Мы уселись на ступеньках крыльца. Мама взяла меня за руку и сказала, что папа с Мэгги сейчас в больнице у Хендрикса. Они ждут, когда врачи разрешат ему садиться в машину; тогда они все вместе приедут за мной, и мы вернемся в Нью-Гемпшир.
– Я не хочу возвращаться в Нью-Гемпшир.
– Мне тоже не хочется вас отпускать, но тут уже ничего не поделаешь.
– Они сильно злятся?
Я заметила, как она изменилась в лице, пока пыталась сообразить, что мне ответить.
– Скажи мне правду! Они думают, это ты во всем виновата, да? Но это я виновата, что он спрыгнул с камня! Я ему тысячу раз говорила, что надо быть храбрым. – И я расплакалась.
– Тише, солнышко, – успокаивала мама. – Это просто несчастный случай. Ты ни в чем не виновата.
Я прижалась к ней, и она обняла меня за плечи.
Мы долго молчали, а потом мама произнесла:
– Знаешь, о чем я сегодня весь вечер думаю? Однажды я спасла тебе жизнь.
– Как? Когда?
– Когда ты родилась. Я рожала вас с Хендриксом дома, а не в больнице. Со мной был ваш папа и моя подруга Анна-Луиза, практикующая акушерка. Все затянулось, вы никак не хотели выходить наружу. Первым появился Хендрикс, а ты – сразу за ним. Буквально через пару минут. Ты почти не дышала, была крошечной, серенькой. Анна-Луиза встревожилась, а я села на постели и сказала: «Дай ее мне». Я взяла тебя на руки и прижала к себе. Стала гладить тебя по щекам и по лбу и шептать тебе на ухо: «Я твоя мама, я всегда буду заботиться о тебе и любить. Я хочу, чтобы ты дышала, потому что ты можешь дышать. Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Оставайся со мной!» И знаешь, что произошло? Ты тихонечко всхлипнула и начала дышать. И кричать. Ты сразу порозовела, посмотрела на меня, широко распахнув глазки, и тут же успокоилась.
– Я решила остаться, – медленно проговорила я, чувствуя, как унимается дрожь, не проходившая целый день.
– Да, ты решила остаться.
Я так любила ее, свою маму. Любила мир, который видела ее глазами, любила яркие краски, что ее окружали. Любила, как она всегда говорила, что любой может стать ее другом и что любовь правит миром. И я была там, у реки, и точно знала, что мама не виновата в том, что сделал Хендрикс. Если придется, я объясню это всем. Всем на свете. Мама смотрит за нами, она заботится о своих детях. Просто все произошло слишком быстро. Я взяла ее за руку, посмотрела ей в глаза и улыбнулась. Я излучала любовь, как она меня учила.
Мы сидели вдвоем на крыльце и ждали бури, которая уже надвигалась.
Папа с Мэгги приехали через час, разъяренные, но молчаливые. Когда они вышли из машины, я сразу увидела, что у папы на скулах играли желваки, а Мэгги так плотно сжимала губы, что они превратились в тонкую жесткую линию.
– Где Хендрикс? – спросила я, и папа посмотрел на меня так, словно только сейчас заметил.
– Он в машине. Собирай вещи, – сказал он.
Мама села в машину к Хендриксу, а папа с Мэгги пошли со мной в дом. Они застыли в дверях как две статуи, но я услышала, как Мэгги резко втянула в себя воздух. Они смотрели на дом, на старые ржавые машины во дворе, на мамины стеклянные безделушки, висевшие на окнах, на покосившееся крыльцо и на мебель, которая в основном состояла из разбросанных подушек. В этом доме все было неправильным. Вместо кроватей – матрасы, лежащие прямо на голом полу. Шаткие, обшарпанные столы. Обеденный стол представлял собой старую дверь, уложенную на две доски от забора. Повсюду валялись рисунки. Тарелки так и остались немытыми после вчерашнего пиршества. Рядом с коробкой с недоеденными подозрительными пирожными лежала трубка Кука. Я вдруг увидела все это глазами Мэгги, и мне стало стыдно за маму: за рваные шторы, за мокрые полотенца на полу, за голый матрас, который кто-то притащил в гостиную.
– Собирай свои вещи, – скомандовал папа. – И вещи Хендрикса тоже.
– Роберт, дальше так продолжаться не может, – сказала Мэгги. – Посмотри, что здесь творится! Трубка неизвестно с чем! В доме полный разгром! Как люди могут так жить?! Да еще и при детях!
– Я знаю, – произнес папа жестким, натянутым голосом и опять обратился ко мне: – С тобой все в порядке?
– Да.
– Тогда собирайся. Быстрее. – Папин голос был мягче, чем я ожидала.
Он испугался за Хендрикса, и страх смягчил его нрав.
Я послушно пошла собираться. Сложила в сумку всю нашу одежду, взяла камень, на котором мы с мамой собирались рисовать красками, и крошечного голубя из слоновой кости, которого мама иногда носила на шее. Просто потому, что мне уже было ясно: никаких посещений больше не будет. Никаких встреч в массачусетском кафе-мороженом. Никаких летних каникул с мамой. Нас с Хендриксом никогда больше сюда не отпустят.
Я прочла это по взгляду Мэгги, и мне стало плохо.
Но каким бы печальным
