от той стервы! Шанс один на миллион, а она сама! Родила от меня! Естественным путем! Чудо же… Я поверил ей, а она… дрянь брехливая.
— Мне жаль, Валя, — закусываю губу. — Что касается тети Ани… Она сама тебе призналась в том, что специально использовала донорский материал?
— Не совсем. Намекнула, — пожимает плечами. — Прямо она не скажет — это же подсудное дело. Помогла, как умела. Только с твоим Михаилом облажалась, он там разнос ей устроил, документы перепотрошил, угрожал всех уволить, а потом внезапно затих и больше не трогал клинику. Видимо, из-за тебя…
— Мы не собираемся жаловаться, и ты молчи! — грожу ему пальцем. — Меня все устраивает, я рада, что так получилось. Это судьба, — выдаю уверенно, и губы растягиваются в улыбке.
— На-асть, я такой урод. Прости меня, пожалуйста!
Валя порывается встать на колени, но я делаю несколько шагов назад. Скрещиваю руки на груди, закрываясь от него. По спине проносятся мурашки.
Противно и холодно.
Мы стали чужими. Словно никогда и не было ничего между нами.
Я Демина! До конца дней.
— Бог простит, Валь, — выдыхаю равнодушно. — Оставь нас с малышами в покое. Я Мишу люблю. Прощай.
Разворачиваюсь, чтобы скорее сбежать от неприятного прошлого. Оставляю его за спиной, стараюсь не обращать внимание на то, что кричит мне вслед бывший.
— Настюха, если твой бандит не вернется, я приму тебя с детьми. Помни об этом. Я тебя люблю. И к ним… как-нибудь… привыкну.
— Вернется! — рявкаю, не оглядываясь, и ускоряю шаг.
Миша вернется. Он всегда держит слово. И мы ему нужны.
Вот только телефон предательски молчит.
Глава 23
Плохое предчувствие не покидает меня. Тревога усиливается с наступлением сумерек. Я возвращаюсь домой в растрепанных чувствах и… не могу переступить порог. Интуиция бьет в набат, требует бежать, лететь, плыть… К нему. За ним… Если бы я знала, куда, то, наверное, уже бы сорвалась с места и взяла билеты на ближайший рейс.
Схватившись за ручку двери, я врастаю ногами в промерзлую землю. Меня бросает в жар, воздуха не хватает, слезы душат. Больно находиться в доме, где мы были счастливы с Мишей. Без него я медленно схожу с ума в четырех стенах.
Собачий лай разрывает гнетущую тишину, и мне навстречу выскакивает Рыжик, виляя хвостом. Путается под ногами, скулит, заставляет меня очнуться.
— Проголодался? Сейчас я тебя накормлю.
Я наклоняюсь, чтобы потрепать его по холке, и с моей шеи свисают жетоны. Бьются друг об друга, звякают и поблескивают в полумраке, отражая свет луны. Щенок рычит, подпрыгивает и внезапно клацает по ним зубами, разрывая цепочку. Застежка полосует по коже, оставляя царапины.
— Рыжик, фу! — испуганно повышаю голос. Он несется в дом со всех лап, заполняя тишину лязгом металла, который отбивается от стен и эхом разносится по пустой, темной гостиной.
Прижимаю ладонь к груди. Чувствую, как бешено начинает колотиться сердце за ребрами, когда я не нащупываю на себе Мишиных жетонов.
Плохой знак…
Делаю глубокий вдох, чтобы не впасть в истерику, и протягиваю руку к выключателю. Яркий свет на секунду ослепляет, и я зажмуриваюсь с непривычки. Перед глазами мелькают желтые и красные всполохи, словно все охвачено пожаром. Тело в огне, разум в агонии, душа парализована.
Бреду на ощупь, ориентируясь на собачий лай и металлический звон. В предобморочном состоянии, прежде всего, думаю о детях, поэтому опираюсь о стену, чтобы не упасть.
— Сейчас пройдет, — уговариваю себя и дышу глубже, как учила врач. Не помогает.
Я как в страшном сне. Хочу закричать — и не могу. Готова бежать, но ноги не слушаются. Заплакать тоже не получается — слезы высохли.
Есть только жар, который не отступает. Он в моей крови, течет по венам, пульсирует в висках.
— Рыжик! — зову сипло, будто из легких выкачали кислород. Внутри все горит.
Заторможено моргаю, привыкая к свету. Приступ отступает, накатывает тошнота. Сознание проясняется, когда я наступаю на осколки в гостиной. Под подошвами ботинок хрустят куски керамики.
— Ну, и что ты на этот раз разбил, Рыжик? — шевелю онемевшими губами, постепенно приходя в себя.
Широко распахиваю глаза, устремляю взгляд в пол — и тонкая натянутая нить, что сдерживала меня все эти дни без Миши, лопается и обрывается. Под ногами — вдребезги разбитый горшок с незабудками, которые так и не дождались весны, чтобы зацвести. И жетоны на горке земли, как памятник на могиле.
Невыносимо!
Я чувствую, что-то случилось, но ничего не могу сделать…
Безысходность давит, страх сковывает душу колючей проволокой.
Я падаю на колени прямо посередине гостиной, склоняюсь над осколками, роняю слезы на рыхлую, разбросанную комьями почву, будто оплакиваю незабудки. А вместе с ними — и Мишу. Сжимаю в дрожащей руке жетоны на порванной цепочке. Острые края врезаются в ладонь, но я не ощущаю физической боли. Душевная — сильнее.
Сердце в лохмотья.
Рыжик забирается ко мне на руки, вылизывает лицо, жалобно скулит, а мне хочется выть с ним в унисон. Не выдержав, я хватаю телефон. Трясущимися, испачканными в земле пальцами мажу по дисплею, оставляя грязные следы, нахожу Мишин номер, который мне разрешено вызывать только в экстренных случаях.
Звоню, затаив дыхание.
Пусть он сочтет меня сумасшедшей. Пусть назовет глупой. Пусть даже разозлится и наорет.
Мне достаточно будет услышать его голос — и я сразу же отключусь, чтобы не отвлекать моего офицера.
Я должна убедиться, что он в порядке. Мне это остро необходимо, но…
Абонент временно недоступен.
— Боже, — на выдохе.
Остаток вечера я брожу по дому как чумная. Убираю в гостиной, насыпаю Рыжику сухой корм, при этом каждую минуту поглядываю на телефон.
Перезваниваю еще раз спустя время. Опять тишина… Уговариваю себя, что на корабле нет связи. Вспоминаю наставления Миши, его строгий тон и четкий приказ быть сильной.
Я не справляюсь, мой командир…
Заставляю себя поужинать, хотя кусок в горло не лезет. Через силу, не чувствуя вкуса. Делаю это ради наших малышей. Глубокой ночью ложусь в холодную постель, долго смотрю в потолок.
Не спится…
Рыжик устраивается рядом, виновато поскуливает, уткнувшись носом мне в живот. Опускаю руку на его спинку, ласково глажу по шерсти, а он выкручивается и облизывает мои пальцы. Словно просит прощения за то, что нахулиганил.
— Я не сержусь, — мягко улыбаюсь. — Просто мне очень плохо. Я скучаю по нему…
Щенок все понимает и чувствует. Лезет к лицу, слизывает слезы, ложится на груди, согревая меня. Вздохнув, я поворачиваюсь с ним на бок. Бросаю взгляд на тумбочку, где оставила телефон и жетоны.
