сомневающемуся мужчине. Или желание Анны докопаться до истины всколыхнули что-то в его душе?
— Мне известно немногим больше, чем вы прочли. Четверть века назад, когда процесс усыновления Сашки был уже запущен, органы опеки внезапно дали задний ход. Лидии начали отказывать во встречах с парнем и откровенно предлагали рассмотреть другие кандидатуры, ссылаясь то на сложный характер ребенка, то на его сомнительную наследственность. Она поручила нам с Германом пробить по своим каналам причину внезапных перемен, предполагая, что дело упрется в банальное вымогательство взятки, но… Но все оказалось куда страшнее. Историю гибели родителей мальчика выяснить проблем не составило — молодежь, опьяненная легкими деньгами и посчитавшая себя бессмертными, сев бухими за руль. Кажется, у них была палатка на рынке или какой-то мелкий полулегальный бизнес, а вот мозгов и осторожности, чтобы выжить не хватило. Но девяностые названы лихими неспроста, все мы тогда творили невесть что, просто кому-то повезло чуть больше.
Ингвар вновь посмотрел на Марику, в этот раз с нескрываемой любовью и обожанием, а затем, подхватив Аню под локоть, увлек в следующий зал, где было сумрачно и малолюдно, а на стены транслировались световые инсталляции монохромных картин.
— Связи в спецслужбах и определенные финансовые вливания помогли раскопать дело, которое активно пытался замять детский дом. В летнем лагере Александра подвергли жестокому избиению и пыткам, подробности которых описаны в том документе.
— Кто? Воспитатель, вожатый? — она предположила очевидное, но мужчина покачал головой.
— Сашка так и не раскололся. Ни Лида, ни я, ни психиатр, который с ним работал около года, не смогли ничего добиться. Но это были сверстники, кто-то из своих.
Фотография из детского дома. Перечеркнутые лица. Глухое «мертвецы», брошенное ответом на вопрос.
— Их было трое, — самой себе прошептала Анна.
— Трое, четверо или двое очень физически сильных, — Ингвар пожал плечами и, глядя куда-то в пустоту черных теней, добавил, — возможно, Варшавский знает больше, но из него чужих секретов не выпытаешь в жизнь.
— Варшавский? — Аня помнила эту фамилию по документам нулевых.
— Герман Варшавский, бывший мент, один из первых учредителей «Стройинвеста», наряду с тем самым Санычем Шуваловым, братом Лиды. Но тебе от этих сведений толку ноль. Просто именно его связи в органах позволили получить факс, который ты где-то раскопала. А нам двадцать пять лет назад он дал возможность вытащить пацана из личного ада.
«Не вытащили. Алекс все еще там», — подумала Анна, но сказала совсем другое:
— Почему вы мне это все рассказали? Разве не должны были тоже хранить чужой секрет?
Впервые за время беседы Ингвар улыбнулся и прямо заглянул ей в глаза:
— Потому что, фрекен, ты смотришь на него точно так же, как моя валькирия на меня когда-то.
— Наивно? — Аня прикусила язык, добавляя едва слышно, — влюбленно?
— Нет. Словно готова отдать за него душу.
19. Между тьмой и светом
Проекции инсталляций отбрасывали на стены и пол причудливые узоры, сотканные из теней и света, придавая лицу Ингвара Даля загадочное, почти мистическое выражение фаустовского Мефистофеля. Вести из ада сплетались с надеждой на лучшее. Аня еще не успела перевести дыхание после разговора, когда сзади обняли сильные руки. Теплые. Твердые. Его.
— Заблудилась? — Голос Алекса прозвучал прямо у уха, низкий, хрипловатый вызывающий непроизвольную дрожь. Захотелось просто прижаться к его груди, чувствуя, как бьется сердце. Живое, настоящее, пережившее столько боли, но все еще способное на чувства. Аня была в этом уверена. Ингвар прав — она не просто готова нырнуть во мрак. Если потребуется, она отдаст душу. Потому что эмоции, разрывающие ее нежное тело, заставляющие трепетать от прикосновений и взглядов, совершать безрассудные смелые поступки — все это выходило за границы любви. Самоотверженное желание спасти любой ценой сплеталось с эгоистичной жаждой стать для мужчины той единственной, без которой будущее потеряет смысл. Но если во тьме не будет дна, и все попытки обречены… Аня зажмурилась, отдаваясь ощущениям — запаху сандала, горячим рукам, сжимающим талию, губам, касающимся мочки уха. И поняла так же ясно, как чувствовала тепло Александра — она останется с ним во тьме, даже если это значит потерять себя.
Ингвар исчез так же незаметно, как появился, оставив их одних среди мерцающих проекций. Шувалов развернул девушку к себе, притянул ближе — и вдруг его пальцы переплелись с ее, а свободная рука легла на талию.
— Танцуем.
Это не было вопросом. Тени легли на лицо Александра, оставляя на свету только глаза, устремленные на нее — не холодные, не властные. Внимательные. Как будто весь мир отошел на второй план, и остался только этот монохромный зал, музыка, льющаяся из ниоткуда, и молодая девушка в объятиях зрелого мужчины, уверенно ведущего ее по границе двух извечных начал единой сущности. Шаг — и тьма погасила взгляд. Поворот — и светлые волосы вспыхнули ярким белым, попав в луч прожектора. Легкий наклон и только его губы — близко, тонкой линией перечеркивая сомнения.
Они двигались медленно, в своем ритме, едва обращая внимание на мелодию, льющуюся из соседнего помещения.
— Ты сегодня слишком задумчива, — он провел большим пальцем по ее щеке, заставляя мурашки пробежать по коже.
— А ты сегодня слишком открыт, — Аня кивнула в сторону гостей. Они были в зале не одни, и все же это не мешало Алексу обнимать ее при посторонних, выделяя своим отношением. Орлова гадала о причинах внезапного публичного проявления близости, но мужчина лишь равнодушно пожал плечами:
— Пусть смотрят. Завидуют. Осуждают. Жизнь коротка, чтобы оборачиваться на чужое мнение. Я улетаю утром на неделю и эту ночь хочу провести с тобой.
Губы коснулись ее виска мажущим поцелуем, прежде чем он добавил:
— Потому что здесь — мои.
— Твои? — еще одно неожиданное откровение, как луч света среди теней.
— Ингвар, Марика — почти семья. Точнее те, кого я могу так называть. Еще старый хрен Ларссон. Они знают меня… — задумчивой паузы хватило на еще один поцелуй, уже не похожий на случайное касание — откровенный, в шею симметричный засосу, спрятанному под волосами с другой стороны.
В понедельник слухи о связи новой сотрудницы с генеральным директором разнесутся по всему офису, и отнекиваться будет бесполезно. Словно он специально… Аня поняла — Алекс действительно намеренно демонстрирует их связь, вынуждая ее к увольнению или принятию публичной роли любовницы босса. Чертов манипулятор! Но она не успела возмутиться. Шувалов закружил, увлекая туда, где от света остались только робкие контуры, призванные подчеркнуть глубину тьмы.
— Мои, потому что знают, кто я…
В его голосе не было привычной насмешки, грубости, власти, только тихая усталость. Аня
