не мог видеть вошедшую девушку. Сорванные в гневе пиджак и рубашка валялись на полу.
Аня шагнула внутрь. Под подошвой туфель захрустело стекло.
— Осторожно — осколки.
Хороший знак — Алекс не гнал прочь. Вот только голос. Такой голос принадлежал кому-то другому, словно сама смерть решила провести эту ночь в доме на берегу. Под ногами девушки истекала янтарной жидкостью разбитая бутылка. Анна переступила лужу и острое стекло, сняла туфли и, тихо ступая, подошла к разделяющему их с Александром столу, хранившему в глубине старое фото детей с перечеркнутыми лицами. Любое упоминание о которых вызывало приступ агрессии, эмоции, что давно и привычно маскировала боль и въевшийся под кожу, как чернила татуировки, страх пережитого.
«Ладно. Не хочешь говорить — не надо», — она была готова принять правила игры. Может быть, в последний раз. Винный шелк соскользнул с уже не невинного тела, оставив девушку в чулках и нижнем белье. Еще несколько шагов и вот она замерла за спиной мужчины. Одно движение — и тонкие руки обняли обнаженный торс, смыкаясь на груди. Алекс вздрогнул, как от электрического разряда.
— Мне не нужна жалость, — рявкнул не оборачиваясь. Но и не вырываясь, отметила Анна и прижалась всем телом.
— Покажи мне… — прошептала, целуя напряженную спину, шею, на которой проступили натянутые сухожилия и налитые пульсирующей кровью вены.
— Кого? Жертву? Монстра? Убийцу? Предателя? — Шувалов развернулся, оказавшись с ней лицом к лицу. Серые глаза потемнели от бессильной ярости на самого себя и прошлое, которое не изменить.
— Кого ты видишь во мне, Анна? Кого хочешь найти? — он не кричал, не отталкивал. Но тихий голос звенел от ненависти — не к ней, а к той тьме, что крепко обосновалась внутри. — Думаешь, как в сказке, все можно исправить любовью и добротой?
— Нет, — она покачала головой, но взгляда не отвела. — Подобное лечится подобным.
Девичьи ладони скользнули по татуировке сердца, по рваному шраму на боку вниз к пряжке ремня.
— Не хочешь говорить — покажи. Сделай со мной то, что никогда не делал с другими, — расстегнутый ремень уже покинул шлевки, оказавшись в руках Ани.
— Что они сделали с тобой?.. — одновременно вопрос и просьба, мольба об откровенности и провокация демонов, ждущих добычи. Кожаный ремень в едва заметно подрагивающих тонких пальцах и темнота, поднявшаяся со дна души, заполнившая серый лед глаз. Она вызывала дьявола на битву, положив себя на алтарь.
— Ты не понимаешь, что творишь… — сказали губы, но руки со шрамами на запястьях уже взяли ремень.
— Покажи. — Упрямство, замешенное на уверенности, что даже в самой темной душе осталась искра тепла и света.
— Хватит играть в спасительницу, — кожаная полоса обвилась вокруг мужских запястий, идеально маскируя старые шрамы. — Хорошая девочка из приличной семьи, тебя не должно быть здесь. Уходи, Аня. Пока не стало слишком поздно.
Все тот же мертвый голос, почти без эмоций. Глаза — страшные, пустые, темные — забывшие о надежде и смирившиеся с неизбежным концом, венчающим любое счастье и жизнь.
— Уже поздно. — Ладони Анны легли поверх ремней, поверх рваных ран, заживших на теле, но все еще кровоточащих в душе. — Я останусь с тобой. Потому что…
Она проглотила внезапно возникший в горле ком. Алекс невесело усмехнулся:
— Потому что любовь побеждает все? Боль, смерть, ненависть, насилие? Или потому что один человек может спасти другого, если ему не все равно? Наивный ребенок!
Последнюю фразу мужчина выплюнул зло, разворачивая девушку спиной и в одно движение перехватывая ее руки, чтобы стянуть их ремнем.
— Я пытался… — Алекс подтолкнул ее между лопаток, вынуждая идти вперед к турнику. — Надеялся, что до тебя дойдет — есть двери, которые нельзя открывать. Дерьмо, которое лучше не ворошить. Нет спасения. Нет справедливости. Ты хотела в мой мир — так вот он!
Аня вскрикнула от боли, когда ремень натянулся, фиксируясь на перекладине, выкручивая суставы, вынуждая вставать на цыпочки, лишь бы унять режущее ощущение сразу по всей руке от плеча через локти до запястья.
— Ну, довольна? — Шувалов не злорадствовал, не кричал, не наслаждался — просто смотрел с какой-то печальной злостью палача, которому жутко надоела его работа.
— Те трое с фотографии, это они так тебя повесили? — она попыталась сохранить невозмутимый тон, не выдать страха того, что могло произойти дальше. Только сейчас, полуголая и практически вздернутая на дыбу Орлова поняла, что рассчитывала достучаться до Алекса, взяв его на слабо, спровоцировав на проявление чувств, которые, как ей казалось он к ней испытывал. Но… но человек напротив, казалось, вовсе был лишен каких-либо чувств.
— Их было четверо. — Александр наклонился и поднял с пола стеклянную розочку, оставшуюся от разбитой бутылки. — Трое просто держали веревки. Даже двое бы не справились — первое, чему учится мальчик, оставшись один, это драться. А я дрался неплохо для своих лет. Потому они пришли вчетвером.
— Почему? — во все глаза Аня смотрела на острые грани, поблескивающие в руках мужчины.
— Потому что непокорных наказывают. — Алекс обошел сзади, и девушка ойкнула, не от боли, но от неожиданности, когда мужчина использовал осколок, чтобы разрезать тонкие резинки стрингов. — Я им мешал. А еще бесил, тем, что оказался в чем-то лучше других.
— Потому что тебя хотели усыновить, а их нет? — догадалась Орлова.
— Не только, — он встал вплотную, чуть надавив ей на поясницу. Шаткая поза, к которой тело девушки почти успело привыкнуть, изменилась, и суставы заныли с новой силой.
Алекс рванул ремень, и Аня почувствовала, как кожа на запястьях растягивается до жгучей боли. Она поднялась на мыски, пытаясь уменьшить давление на выкрученные суставы. Каждый нерв в теле кричал об опасности, но она сжала зубы, не позволив себе ни звука. Не сейчас.
«Боже, он действительно сделает это», — мелькнуло в голове, когда его пальцы впились в ее бедра, грубо раздвигая.
— Четвертый был старше. — Его губы коснулись её уха, голос стал низким, чужим. — Он наслаждался.
Ладонь шлёпнула по голой коже — не сильно, но достаточно, чтобы Аня вскрикнула. Второй удар пришелся четко по месту первого, заставляя мышцы ягодиц болезненно сокращаться. Она закусила губу до крови, слезы уже застилали взгляд. Но все равно смолчала — потому что знала, шлепки ладони по мягкому месту — явно не то, что ломает ребра. Двенадцатилетнего мальчика избивали и пытали, а ее Алекс дразнил в традициях садо-мазо.
— Так ты хотела? Узнать, каково было мне? Я отвечу — больно. Так, что я орал, пока не охрип. Страшно. Пиздец как, до одури, что пытался драться насмерть, сам себе выворачивая суставы, разрывая кожу, нарываясь на все новую и
