тренировка воли, – защищала Анджела, скрывая неловкость.
– Это гораздо хуже, чем симптом болезни, – раздумчиво пугала мама. – Хороший тон – положить ровно столько, сколько съешь. Если блюдо незнакомое, спросить, что это. Не подходит – отказаться сразу. Чистая тарелка – комплимент и благодарность хозяевам. А рукотворная помойка Михаила – издевательство: отвратительно готовите и выбираете закуски. О тренировке воли ценой чужого самолюбия мне и говорить неприятно.
– Не обращай внимания на то, что того не стоит. Он и в ресторане, и в гостях у чужих, и дома такой же, – пыталась закруглиться уязвленная жена.
– Что меня утешает. Есть надежда на патологию, а не на обычное хамство, – приободрялась специалистка. И вновь суровела: – Но имей в виду, Алик имеет право считать отца кем угодно. Ребенка-то я научила есть культурно. И в ходе обучения вынуждена была использовать пример Михаила как отрицательный. Знаешь, что недавно сказал мальчик? «Женщины, какими мелочами вы занимаетесь. Будто ваша жизнь зависит от ответа на вопрос, доел папа рагу или нет. Расслабься, бабушка. Пусть питается как может, лишь бы не чавкал».
Анджела закивала, решив, что устами младенца глаголет истина. Она теряла все свое раздражение и принимала Мишеньку любым, стоило кому-то, кроме нее, заметить его недостатки. То, что сын отшутился, наполнило женщину материнской гордостью. Не зря всю себя вложила в компромиссы, чтобы в доме был мир. Не поддержать Алика она не могла:
– Действительно, почему мы так навязчиво злимся из-за ерунды – привычек, манер, жестов? В каждом человеке есть нечто более объемное.
– И ты туда же, куда неразумное дитя! – воскликнула мама. – Потому что мы проживаем собственную единственную жизнь не с чьим-то интеллектуальным всплеском или гениальной рефлексией, а с привычками, манерами и жестами. Если какой-то тип пачкает грязными ботинками свежевымытый пол, не очень утешает догадка, что он в этот момент размышляет о вечном. Тем более она не отменяет необходимости снова браться за тряпку. Не надо укрупняться, пытаясь не замечать мелочовку. Разберись с ней, сделай комфортной для всех, тогда и почувствуешь свой немалый масштаб.
Этим кончалось всегда – нравоучением, ценным советом лично ей. Можно было остаться нормальной в семье, где заботливая мама профессионально разбиралась в людях? Анджела решила, можно, если самой категорически отказываться их изучать. Просто и честно любить или не любить, держаться за первых и сторониться вторых. И ей вроде удавалось. Пока Литиванов не задурил со своей модернизацией производства. Его жене казалось, будто она раз за разом проходила через контрольную рамку в супермаркете. И та упорно звенела. Уже предъявила чек, выложила покупки из тележки, сравнила. Все сходилось. Вытрясла дамскую сумку, обыскала саму себя. Ничего не украдено, не спрятано, за все заплачено. А проклятая железка все выла и выла.
И вдруг замолчала. Анджела, уже готовая пожалеть о том, что не слушалась маму, вздохнула с облегчением: «Забавные милые разговоры. Они ничего не изменили». Но воспоминание о психоанализе в своем быту разбудило любопытство. Почему вчера ей было препаршиво, а сегодня радостно? В общем-то она знала короткий ответ, но он был тревожным. Напоминал холст с картиной, смущавший интимностью чужого творчества. А стоило вставить его в раму, неловкость пропадала. И находчивая Литиванова принялась обрамлять то, что, рассуждая о другой женщине в своей ситуации, назвала бы истерикой, трусостью и похотью.
Итак, она держалась достойно и мужественно. Самоотверженная жена и мать. Когда возникла потребность сменить обстановку, начала искать квартиру в городе. Как и подобало утонченному, переполненному чувствами существу, двое суток забывала о грубятине хлеба насущного. Чуть не умерла от голода. И поела: сок, зелень и несколько ложек мороженого в ресторане с Поливановым. Фрукты, бокал вина и кубик сыра дома с мужем. Сразу насытиться такой малостью не вышло бы ни у кого. Но исподволь питательные вещества усваивались. Организм понял, что ему не грозит смерть от истощения. И в любом случае к утру ей надлежало повеселеть. Даже без близости с Мишенькой. Но она случилась. Удовлетворение было горьковатым, однако взбаламученная нервная система передохнула. И на рассвете отблагодарила способностью радоваться. Плюс всепобеждающий солнечный свет, хлынувший в глаза, как только они открылись.
В этом ряду ее уступчивость изменившему мужчине смотрелась как-то приличнее. Но та же мама заклинала: «Смело анализируй свои депрессии и не рискуй копаться в механизме наслаждения. Он тебя сильно разочарует. Просто бери, отдавай и радуйся». Конечно же дочь пропустила этот совет мимо ушей. Никогда не разбиралась в причинах недовольства и тоски. Зато рьяно взялась препарировать удовольствие, чтобы заткнуть досадовавший на вчерашнее ум. И сразу попалась в ловушку. Довольна выстроенной чередой она была всего минуту. А потом завозилось недоумение. Дело в том, что Анджела не любила мороженое, белое вино, твердый сыр – все, чем вчера насыщалась. В ресторане выбрала лишь приемлемое, а дома не из чего было. С Литивановым все получилось очень технично, искренне, под его шепот: «Люблю, люблю, люблю», но что-то было не так. Неспроста она впала в беспамятство и не знала, как очутилась в спальне. Хотя раньше могла детально восстановить целую ночь. И все равно настроение искрилось. Тянуло на подвиги. Верилось в чудеса. Хотелось жить вечно.
Она, бывало, говорила приятельницам: «Я ни при каких обстоятельствах не стану есть то, что мне не нравится. И близко не подпущу мужчину, который меня унизил. Сто раз предлагала дворнягам хлеб – ничего больше с собой не было. Так эти тощие доходяги подбегали, виляли хвостами, но выпечку не брали. А бабушкина кошка в течку отвергла двух котов. Лупила, гоняла. И только с третьим разнежилась, видно было, что он ей сразу понравился. Звери разборчивы. Они, что называется, не опускаются. Люди же – запросто». Женщины согласно кивали и поддакивали: «Если сама себя не любишь и не уважаешь, то и другие не будут». Так где же Анджела – личность с ее вкусами и принципами? Стоило испытать лютый голод и люто же захотеть мужа, как они пропали? Тело, спасаясь от гибели в запредельном отчаянии, взбунтовалось: потребило белки, жиры, углеводы и расслабилось в сексе. На солнечный свет отреагировало по древнейшему механизму – он есть, значит, живу. Анджела не была настолько глупа, чтобы думать, будто вчера показала Михаилу недостижимый для соперницы класс. Если девица ему нужна, подтянет по всем интимным предметам в кратчайший срок. То есть настроение должно было быть спокойным, но не ликующим.
И тут она догадалась. Причина ее бодрости крылась в том, что ни
